Морок Анивы - Евгений Всеволодович Рудашевский

– Может быть.

– Но тогда какой в этом смысл?

– Когда мы только изучали морок… Мы с тобой дошли до погранзаставы в Южном и почувствовали, как что-то изменилось. Бескишечники отговаривали идти дальше, пугали медведями, гадюками, энцефалитными клещами. Потом мы вычислили эпицентр. И да, формально в мороке он мог быть где угодно, хоть на дне Карьерного озера, но наш мозг, ну или Осколок, выбрал именно «Аниву». Наверное, так проще и… логичнее. Эпицентром оказалась иллюзорная копия места, где лежат наши реальные тела. Считай поход к маяку погружением в глубь своего сознания, а сам маяк – закутком, где ещё хранятся остатки твоей несломленной воли. Надеюсь, что хранятся.

– Почему мы сразу не отправились на «Аниву»?

– К тому времени ты предпочла наслаждаться мороком. Да и я ослаб, подумывал выкинуть Вадима и переселиться к тебе.

– Что помешало?

– Мальчик.

– Павлуша?

– Твой Павлуша – это я маленький. У него мои тёмно-рыжие шорты, рубашка и кепка с пропеллером. Я поначалу с ним играл, а когда увидел кепку, ужаснулся. Понял, что морок почти победил. Ещё чуть-чуть – и пути назад не будет. Вот и сорвался в поход. Решил во что бы то ни стало дойти до маяка. Или погибнуть.

Паша пошёл через лес. Далеко не продвинулся. Обычная коряга превращалась в медведя, ревела распахнутой пастью, делала несколько шагов и вновь становилась корягой. Берега ручьёв покрывались непроходимой топкой марью, овраги расступались бездонными провалами, валуны оборачивались свирепыми кабанами, а лёгкий ветерок усиливался до штормовых порывов и грозил придавить еловыми выворотнями. Осколок вылавливал в Пашиной голове малейшие страхи, придавал им форму пугающих галлюцинаций. Паша безостановочно пел песни, твердил стихи, рекламные слоганы с расчётом, что они его защитят, не позволят страхам просочиться на поверхность. Ориентировался по заливу на западе и морю на востоке, но в какой-то момент подумал, что давненько не выходил на обзорную точку – и тут же потерял направление. Решил сварить на костре обед, поспать, выйти на ближайшую вершину и там сориентироваться, куда идти.

Сбросив рюкзак, выбрал деревце. Занёс топор и, когда топор уже летел по диагонали вниз, представил, что ствол окажется трухлявым, лезвие пройдёт сквозь тонкую преграду ещё упругой коры, легко пробьёт внутреннюю труху и, не замедлившись, угодит в неудачно поставленную левую ногу. Так всё и случилось.

Паша почувствовал тупой и совершенно безболезненный удар по голени. Не придал ему значения, даже зачем-то опять занёс топор, хотя рубить изгнившее дерево не было смысла, потом краем глаза отметил косой разрез на брючине. Испугался, что ненароком себя поранил. Растерявшись, не знал, куда деть топор. Попробовал воткнуть в ствол, но лишь выбил кучу трухлявых щепок, наконец бросил на землю. Придавил брючину у разреза, принялся елозить ею по ноге – через дырку осматривал кожу. Нашёл следы крови. Представил, что найдёт и рубленую рану, увидит, как её края расходятся, обнажают прослойку жировой ткани и белеющую кромку большой берцовой кости. Осколок послушно воплотил его страхи.

«Нет-нет-нет, – жалобно запричитал Паша. – Нет, ну зачем… Только не это». Ему стало нестерпимо жалко себя. Повалившись на землю, он сдавил края раны, словно мог заставить их немедленно срастись, затем сосредоточился на том, чтобы доползти до рюкзака и достать из верхнего клапана аптечку. Минутой позже уже оттягивал и неумело протыкал кожу изогнутой хирургической иглой. Боли не испытывал. Зашил быстро, в пять стежков, правда, долго провозился с узлом. Перебинтовав ногу, откинулся на спину и понял, что до маяка ему не добраться: рано или поздно он погибнет от спонтанной вспышки страха, и никакие песенки не спасут, – вообразит невесть что, и это невесть что обрушит на него все беды иллюзорного мира.

Паша подыскал посох покрепче, бросил рюкзак и заковылял туда, где между кустами открылось подобие звериной тропы, – пошёл по направлению наименьшего сопротивления, рассчитывая, что Осколок сам выведет обратно в посёлок. Часто отдыхал и с горечью смотрел на разбухшую от крови повязку. Выматывался от постоянного напряжения сил, но хотя бы не истязал себя контролем над собственными мыслями. Осколок принял его поражение. Помучил напоследок, погонял по сопкам, извалял в грязи, но возвратил в Новиково, где Пашу на Пограничной встретила Соня.

– Я сразу догадался, что ты всё забыла, – сказал Паша. Мертвец в лесу покорно воспроизвёл его слова губами. – Как же мне тогда стало тошно… Я подумал, что окончательно тебя потерял. Даже не был уверен, что вижу именно тебя.

– Поэтому был такой грубый?

– Я возненавидел Шустова с его прокля́тыми реликтами. Самого себя за то, что мне не хватило сил дойти до маяка. За то, что вообще втянул тебя в эту историю. Но я упустил кое-что важное.

– Что?

– Ты не исчезла, не отправилась в свой персональный рай. Могла выбрать любую иллюзию, самую невероятную и счастливую, но выбрала ту, где отчаянно меня ищешь! Осколок подавил твою личность, но не подавил главное.

– Мою любовь.

– Я почувствовал, что глубоко внутри ты осталась прежней. Моей Соней. Моей настоящей Соней, которую я успел оплакать и похоронить. Ты была жива. И было кое-что ещё. Ты умудрилась переделать иллюзорный мир вокруг. Бескишечники поверили, что ты вот только что приехала в Новиково. Впустив в себя Осколок, ты получила какую-то особенную власть над галлюцинациями. Или не власть… Скорее, морок больше не воспринимал тебя чужой и не понимал, что его обманули. Кстати, отдельное спасибо, что Вадим перестал быть моей копией, – усмехнулся Паша.

Соня ощутила, как возвращается головная боль. Виски тяжело пульсировали, к горлу подступала тошнота. Она все силы отдавала на то, чтобы левой рукой прижимать телефон к уху, а правой держаться за внешнюю кромку бордюра. Боялась, что рухнет обратно в лес, расшибётся и уже не поднимется.

– Я решил, что у тебя есть шанс дойти до маяка, – подытожил Паша. – Ты теперь часть Осколка. Он не сообразит, что ты идёшь к нему, чтобы его обуздать. И я бы сразу открыл тебе правду, но ты много времени проводила с Вадимом, часто ходила на ферму, общалась там… Жила своей по-иллюзорному полноценной жизнью. И, когда ты сказала, что пойдёшь к маяку с Вадимом…

– Я так сказала?

– Да… И если Вадим сбежал, значит ты сама его отпустила. Ну или Осколок почуял неладное. В любом случае надо торопиться. Ты так близка!

– Как твоя нога? – невпопад спросила Соня.

Прежде чем Паша ответил, у неё закружилась голова.

Соня откинулась на спину и повалилась на тротуарную плитку. «Панасоник» упал рядом. Из динамика донеслись разрозненные голоса незнакомых людей. Соня обхватила колени и уснула.