Рассказы монгольских писателей. Том второй - Чимидийн Алагсай

даже жену и детей известить не удосужился, а все из-за своей скрытности. Только однажды поутру взял он с собой двух собак и погнал гурт чуть ли не на край света, как говорится, туда, где трава лучше, а вода чище.

Есть в тех краях высокая гора Хух-Чулут. Синим шатром вздымается она над землей и видна издалека — за полдня не доедешь. У одной из падей этого великана приютилась гора поменьше под названием Красная. Лучшего зимовья, чем подножье Красной горы, и не сыскать. Там-то и остановился со своим гуртом Сандаг в начале первого месяца зимы, обойдя перед этим все пади на южном склоне Хух-Чулута.

Как-то вечером собаки: охранявшие овец, залаяли и, бросившись к ближайшему холму, скрылись за ним. Вскоре оттуда, мчась во весь опор, показался всадник на лошади темной масти, сопровождаемый громким лаем собак. Это был ветеринарный фельдшер, только позавчера заезжавший к Сандагу. Соскочив с коня, ветеринар сердито проговорил:

— Эти ваши псы чуть меня не растерзали. Ну и злющие! — и уже спокойнее продолжал:

— Тут такое дело: начальство просило предупредить (мне еще и посыльным у объединения приходится быть!), что к вам из столицы приедут. Вот для этого и скакал такую даль. Ну и забрались вы! Впрочем, ваша падь — райский уголок. У подножья снега навалило — ужас сколько! А чем выше поднимаешься, тем его меньше. У вас же его, считай, и вовсе нет. Как выбрался из сугробов у подножья, так конь пошел легко, прямо благодать…

Всю эту тираду ветеринар произнес по дороге к чуму. Возле входа он присел на корточки и, упираясь руками в колени, чуть ли не ползком пробрался внутрь. Там было тепло, в железной печке потрескивали сухие сучья.

Поблизости от чума в просторном загоне, уютно приютившемся под прикрытием круглой, словно юрта, горы резвились годовалые ягнята. Любопытные как все малыши, они подбежали к потному коню ветеринара и обнюхали его.

Густые леса на вершине горы Хух-Чулут в эту вечернюю зимнюю пору грозно шумели, а в зимовье Сандага у Красной горы было так тихо, что, как говорится, усы мыши-полевки не шевельнутся. Прошлогодняя трава и желтая листва деревьев щедро покрывали землю. От овечьего загона пахло свежим навозом.

— Так вот, велели передать, что один человек из столицы к вам приедет, — повторил ветеринар.

— Смотри-ка! А зачем я ему понадобился?

— Кто его знает. Наверное, начальство о вас рассказало.

— Да ну?!

— Говорят, важный человек. Наказывали, чтобы вы ему о своей работе и всех своих мыслях без утайки доложили.

— Да о чем же я должен ему докладывать?

— А это уж вы сами решайте. Мое дело передать, что велели. Больше я ничего не знаю.

Потом гость с хозяином сидели возле раскаленной докрасна железной печурки, пили горячий чай с овечьим молоком, макая в него черные сухаря, ели холодное вареное мясо и вели неторопливый разговор.

Отогревшись и повеселев, гость собрался в обратную дорогу. Сандаг вышел его проводить, чтобы отогнать собак.

После отъезда ветеринара чабан, не на шутку встревоженный, погрузился в размышления:

«О чем же мне говорить с этим приезжим? А вдруг он будет расспрашивать, когда я вступил в объединение? Неужели придется рассказать, как специально кочевал с места на место, только бы не вступать в кооператив? Нет, вряд ли он станет задавать такие вопросы. Теперь-то я в объединении, дело это прошлое. Скорее всего речь пойдет об отгонных пастбищах. Честно говоря, я поначалу не очень одобрял идею отгонных пастбищ в наших благодатных краях. Зачем далеко гонять скот, думал я, когда и поблизости травы хватает? Но недаром говорят: «Век живи — век учись». Пораскинул я мозгами и понял: раз держим скот в гуртах по несколько сот голов, то и у нас в Хангае без отгонных пастбищ не обойтись. Ведь если пасти на одном месте, овцы все луга потравят. Так что пора и нам к этому делу приобщаться. Особенно необходимы отгонные пастбища для больших гуртов молодняка. Да только тут встает другой вопрос. Из всей этой затеи толк тогда выйдет, когда найдешь место, где кормов и воды вдоволь. На южной стороне Хух-Чулута благодатные для скотоводов места: они защищены от холодных ветров, кормов и воды там предостаточно. Да сюда на всю зиму можно сотню гуртов объединения пригнать. Всем место найдется. Так и скажу.

Наши хангайцы на подъем тяжелы. Всего в трех уртонах от них такие зимовья, а они двинуться с места ленятся, неохота им насиженные кочевья покидать. Но ведь отгонные пастбища очень нужны скоту. Конечно, что говорить, людям там нелегко. В самые жестокие морозы приходится жить в наспех поставленных чумах, целыми днями, увязая в сугробах, ходить за овцами… Хотя об этом не стоит говорить, а то приезжий еще подумает, что героем себя выставить хочу…»

Сандаг вошел в загон, собрал веником в кучку соль, которую не доели ягнята, и только направился к чуму, как услышал отчаянное блеянье ягненка. Чабан вспомнил, что приезд ветеринара помешал ему доделать кое-какие дела. По пронзительному голосу Сандаг узнал ягненка, прозванного им за необыкновенную подвижность «Непоседа». Бедняга остался без матки, и теперь его приходилось подкармливать. По утрам, прежде чем уйти на пастбище, и вечером, вернувшись в загон, он требовал горсти свежевысушенных трав из запасов мышей-полевок.

Сандаг набрал в полу «мышиного» сена, специально прибереженного на этот случай, и вернулся в загон. Там его нетерпеливо поджидал Непоседа и его дружки по прозвищу Крикун и Ловкач. Второго Сандаг прозвал так за то, что тот не раз ухитрялся сосать чужую матку. Ну как было не дать дружкам-нахлебникам по клочку «мышиного» сена! Ведь ягнята, что дети, так и ждут, как бы им что-нибудь из чужих гостинцев перепало. А не дашь, будут целый день по пастбищу бегать и блеять. Теперь, взяв гурт общественных овец, Сандаг прекрасно знал, что чабан для ягнят — единственная опора и надежда. Когда Сандаг наконец направился к чуму, мороз, усилившись, щипал ему щеки. Высоко в небе мерцали яркие звезды. В вечерней тишине отчетливо было слышно, как жуют жвачку овцы. И только на вершине горы Хух-Чулут шумел ветер. Где-то на перевале тявкнула лиса. Собаки, словно для приличия, лениво откликнулись — «Не молчать же, когда кто-то подает голос!» — хотя так же хорошо, как хозяин, знали, что это скулит по вечерам одинокий лисенок.

Сандаг освежевал манула, которого еще днем выкурил из большого дупла, растянул на рогатине шкуру, а тушку отнес подальше от стойбища и закопал в снег. За ним потянулись было собаки, но он вернул их грозным