Рассказы монгольских писателей. Том второй - Чимидийн Алагсай

отца и про то, как делают такие дудочки. Мужчина оказался корреспондентом газеты, он часто встречался с отцом. Я подумал, что отец сделал для меня эти свистульки из гильз тех пуль, которыми уничтожил врага. Я долго играл с гильзами, потом как-то нечаянно понюхал их. Из них шел какой-то странный запах. Чем-то он мне понравился, и я спросил про этот запах у мамы. Мама сказала, что это запах пороха, что этим запахом дышит отец. Я подумал, что отцу это, наверное, нравится, и долго вдыхал странный далекий запах.

Возвращаясь из школы, я искал у калитки следы отца. Как подумаю, что отец может не вернуться, у меня слезы на глаза навертываются, но я успокаивал себя: «Нет, он вернется, победив врага». Иногда я доходил до конца забора, пытаясь идти по воображаемым следам отца.

Шли дни. Я уже не свистел в свои гильзы-свистульки, только нюхал их иногда. От гильз пахло порохом. Отец все время дышал запахом пороха.

Однажды, когда я вернулся из школы, мама обняла меня и заплакала.

На следующее утро выпал снег, и на нем еще не было ничьих следов. Я шел к калитке и думал: неужели у меня теперь нет отца? Я представил себе его следы, пошел по ним до угла и там вдруг столкнулся с каким-то человеком. Я смотрел на него снизу вверх, как будто чего-то ждал от него. Под мышкой у этого человека была книга.

— Почему ты плачешь, малыш? — спросил он.

Я не ответил.

— Куда ты идешь? Может, ты заблудился?

— Нет, не заблудился, я шел по следу отца, — ответил я.

И пошел дальше, в школу, продолжая отцовский след, который прервался на углу, ясно отпечатывая на покрытой свежим снегом улице свои следы.

Когда я сейчас вспоминаю об этом, запах пороха, который остался в пустых гильзах, представляется мне запахом той страшной войны. Хотя война была далека от меня, как облака, проплывающие над вершинами гор, запах ее вместе с горем остался в моем сердце.

…Встретиться бы сейчас с Болдом. Я бы ему сказал теперь, что отца я люблю больше.

Перевод Н. Очирова.

ЗЕЛЕНЫЙ БУГОР

Недалеко от центра Бурхайя есть заброшенная, вросшая по окна в землю тюрьма. Стоит она у шумного тракта, но никто, кажется, ее не замечает, будто никогда и не было ее здесь.

Массивные железные двери, которые чудом держатся на расшатанных петлях, настежь распахнуты. На дверях — огромная чугунная петля, свидетельство того, что замок был здесь пудовый. Другой, видимо, не мог бы служить границей между двумя мирами.

Деревянная лестница, ведущая в подвал, сгнила. Ночью она угрожающе темнеет, словно нора.

Днем, похожие на играющих в пятнашки ребятишек, туда залетают птички и, тут же вылетев, усаживаются на проводах и щебечут, тесня друг друга, будто перебираемые пальцами косточки на счетах.

Возле окон лежат ржавые железные решетки и разный хлам.

Если спуститься в подземелье, слышно, как гулко отдаются шаги; стены обдают леденящим холодом и забываешь о том, что там, наверху, тепло. В мертвой тишине чувствуешь себя единственным живым существом не только под землей, но и на всем белом свете.

Под ногами битые стекла, тряпье… Как на настоящей свалке.

Но стоит заметить бледные стебельки с зелеными головками, упорно тянущиеся к окну на солнечной стороне, как на душе светлеет, будто ты обрел друзей.

Пройдет время, тюрьма вся врастет в землю, и на ее месте появится зеленый бугорок. Порукою тому эти стебельки, которые непременно победят мрак и соединятся со степью.

Перевод Висс. Бильдушкинова.

КТО?

Ночью я неожиданно проснулся. «Что это со мной… Должно быть, поздно уже. Не успел я так подумать, как мне послышалось, что звонят в дверь. Кто бы это мог быть? Из худона, что ли, приехали?

Тут снова раздался звонок. Оказалось, что звонит телефон. Боясь, как бы все не проснулись, я соскочил с постели и снял трубку.

— Не спишь?.. Я о тебе… думала… что… как и я… не спишь… Только ты не сердись… — услышал я всхлипывающий женский голос. Растерявшись, я ничего не мог ответить.

— Я никак… не думала, что ты… так рассердишься… Я… тебя… мне… — тут голос ее пропал, только слышно было, как она всхлипывает.

Ошеломленный, я продолжал молчать. Обычно, прежде чем излить по телефону душу, справляются, кто говорит. Так, по крайней мере, принято, все очень просто, а тут совершенно незнакомая девушка… со своим горем.

Я кашлянул и хотел спросить, кто ей нужен, может, она номер перепутала, но тут же услышал:

— Не надо… Не говори… Я знаю, что ты хочешь сказать… Не надо об этом… Мне так тяжело… Я… я… — и она зарыдала. Мне казалось, будто я ощущаю на своем ухе тепло ее слезинок.

Я молчал. Да и что мог я сказать плачущей девушке и притом в такую глухую ночь…

— Ну, скажи что-нибудь… Почему молчишь? Не сердись, пожалуйста… Ты все еще сердишься?.. Почему молчишь? Скажи что-нибудь, только не об этом…

«Вот сейчас я заговорю, думал я, и она поймет, что ошиблась номером… И, наверное, еще горячее будет плакать. Тогда я больше не усну».

…Плач доносился будто из-под земли. Из невидимой дали. Может быть, так мне казалось, потому что у самого застучало в висках.

— Прошу тебя, не сердись. Ладно? Скажи, что не будешь сердиться.

Я как мог мягко, глухим голосом произнес:

— Не буду…

— У тебя опять что-то с горлом? Что с тобой? Как будто не твой голос.

Наступила пауза. Она как будто старалась через телефонную трубку посмотреть мне в лицо, потом спросила:

— Завтра придешь?

— Приду…

— Обязательно приходи… Так придешь?

— Да! Приду.

— Ну, до свидания, милый. Спокойной ночи!

— До свидания!

— До свидания! — медленно повторила она и, тяжело вздохнув, положила трубку. Я словно бы ощутил ее теплое дыхание.

…Наступила тишина. Я погасил свет. Мне показалось, что стало еще тише. Молчал и телефон, как сладко уснувший ребенок. Один я беспокойно ворочался в постели… Страдания незнакомой девушки передались мне, и сон улетучился.

Жена, отвернувшись к стене, сквозь сон пробормотала:

— Кто?

Перевод Висс. Бильдушкинова.

ПИАЛА ДЕДА

Перед самым Цаган-саром на гостевой стол ставили все кумысницы и на самое почетное место пиалу деда. Из-за нее-то и разгорался между нами, малышами, ожесточенный спор.

— Я буду из нее пить кумыс!

— Нет! Я!

В первый день Нового года пиалу деда наполняли кумысом. И что бы вы думали? Только в ней отражалось тоно и через него — небо, хотя рядом