Рассказы монгольских писателей. Том второй - Чимидийн Алагсай

Каждый из нас почитал за счастье первым отведать кумыс из пиалы деда. Иногда мне удавалось сделать это украдкой и как ни в чем не бывало выбежать из юрты.

Ни у кого, наверное, не было такой фарфоровой пиалы, с краями искусно отделанными серебром. Говорят, дед больше месяца наносил этот красивый узор. Когда по пиале ударяли палочкой, она издавала нежные, мелодичные звуки. Нам казалось, что эту мелодию сочинил дед и каким-то образом спрятал ее в пиалу.

…Наступил очередной Цаган-сар, и мы снова заспорили и стали выхватывать друг у друга наполненную кумысом пиалу… Закачалось отражающееся в ней тоно, пиала выскользнула из рук, ударилась об угол стола и вместе с кумысом из нее выплеснулись разбитые вдребезги тоно и небо, чудом умещавшиеся в ней во всю свою ширь.

Перевод Висс. Бильдушкинова.

ПОД ПОКРОВОМ НОЧИ

Я вышел на крыльцо и хотел было закурить, как вдруг заметил возле дома какого-то человека. Он пристально вглядывался в распахнутые настежь окна и, кажется, не видел меня.

Во всех комнатах, кроме угловой, горел свет. Свадьба была в самом разгаре… «Время позднее… Что ему здесь надо?» — забеспокоился я.

Так и не закурив, я продолжал наблюдать за ним, а он вдруг метнулся в мою сторону и, словно призрак, подошел на цыпочках вплотную к стене, замер на миг и двинулся дальше…

Из окна, возле которого я стоял, доносился веселый шум. Громче всех смеялась Сурэн. «Да и почему бы такой красавице не повеселиться на собственной свадьбе», — подумал я.

Тут позади дома раздался треск, таинственный незнакомец отпрянул от стены и растворился в темноте.

«Надо бы вернуться и предупредить… Кажется, плащ мой в угловой комнате…» — не успел я подумать, как снова его заметил.

Он, словно пантера, крался к окну неосвещенной комнаты. Я вдруг потерял его из виду, но тут же снова увидел уже под самым окном. «Что ему нужно?» В этот момент незнакомец подпрыгнул, и мне показалось, будто он исчез в оконном проеме, но в следующий миг я услышал, как он легко соскочил на землю и завернул за угол дома.

Я бросился за ним, но его и след простыл. Мне стало вдруг страшно.

Озираясь и не чуя ног под собой, я вбежал в дом.

— Ой! Беда! Ведь там моя сумка — закричала Сурэн и, увлекая за собой жениха и еще нескольких гостей, пробежала мимо меня. Когда в комнате зажгли свет, все увидели на подоконнике пышный букет цветов.

Сурэн слегка изменилась в лице — улыбка с губ постепенно исчезла, взгляд стал серьезным, и я понял, что лишь одна она среди нас знает таинственного ночного гостя…

Все вернулись на свои места. Но теперь к тому, что было, прибавилось мое нелепое подозрение да надежда, навсегда оставленная кем-то у порога свадебного дома.

Перевод Висс. Бильдушкинова.

РУКИ

Руки человека способны осветить мир. Я сделал это открытие в детстве. И как, вы думаете, это случилось?

Однажды я потер друг о друга два маленьких белых кусочка кварца, которые я назвал овечками, и от них брызнул сноп сверкающих искр. Я так обрадовался своему открытию, что даже вечером, юркнув под одеяло, тер камушки и изумлялся и радовался, когда, словно от огнива, появлялись искорки и камни в моих руках постепенно теплели. Ведь прежде я думал, что только живые существа несут в себе тепло. А теперь я понял, что мои обветренные, все в цыпках руки могут оживить и холодный камень, лежавший в степи, могут высечь из него искры.

А если я возьму камни, большие и белые, как облака, и потру их друг о друга, наверно, загремит гром, засверкает молния, — думал я, засыпая, крепко зажав в руках камешки.

Но мама не знает о моем открытии. Она думает, что я грызу под одеялом большой кусок сахара, и, наверно, опять примется меня журить.

Перевод Б. Намжилова.

СТАРАЯ ПЕСНЯ

— А вы, девушка, все еще любите яблоки?

— Ой! Это ты?.. Ну как живешь?

— Ничего, а ты?

— Хорошо.

— Ну и прекрасно. Недаром, говорят, что самое главное — здоровье и ясный ум…

— А ты все в художественной самодеятельности?

— С малых лет увлекаюсь, никак не могу отказаться.

— Ты молодо выглядишь.

— Правда? Это хорошо.

— Не то что я. Дел выше головы. Дети. Вот и вид соответствующий, да? Вон сколько яблок несу, а не успею переступить порог, уже и сетка пуста.

— Дети есть дети… Мой старший десятый класс заканчивает.

— Такой большой?!

— Конечно.

— Впрочем, чему удивляться. Последнее время мы редко видимся.

— Последнее время? Мы годами не видимся. Тебе сейчас сколько?

— Двадцать четыре!.. Нет, нет, я шучу… А ты, наверное, думаешь, что́ это с ней?

— Ну, что ты… Я так долго не видел тебя, что время стало казаться мне бесконечным.

— Бесконечность — это нечто огромное, как гора вдалеке, когда пытаешься уловить хотя бы ее очертания. А приблизишься — там и слезинке негде упасть. Вот что иногда приходит на ум.

— Моя вина…

— При чем здесь ты? Скорее я…

— Не будем спорить.

— Да, да. Стоит ли ворошить прошлое? Лучше скажи, что у тебя нового? Ты где сейчас живешь?

— В Хялганате…

— Из Эрдэнэта туда перебрался? А я и не знала.

— Два года уже…

— Что тут скажешь!

— Я несколько раз сюда приезжал. Но никак не мог тебя встретить. Ты перешла на другую работу?

— Да, на преподавательскую.

— Достигла, значит, чего хотела.

— Достигла.

— Наверное, всем двойки по пению ставишь… Особенно таким бездарным, как я?

— Нынешние дети по пению двоек не получают.

— А они знают песню «Цветет подснежник»?

— Не надо, не надо! Как услышу ее, сразу вспоминаю клубный баян.

— Разве я плохо к тебе относился?

— Не в том дело… Кажется, все было так недавно… Не знаю, была ли я счастлива все это время. Завтра, быть может, останусь одна.

— Почему же ты меня прогнала?!

— Не знаю… Не думала, что навсегда. Тогда я… Давай не будем об этом.

— Дашь мне свой адрес?

— Не стоит.

— Почему?

— До сих пор обходились без адресов.

— Да, это правда. Но все же, вспомнить молодые годы… песни нашей юности… Не такой уж плохой была песня, которую мы пели.

— Сейчас такие песни детям не нравятся.

— Ты обиделась?

— Нет.

— Не торопись, погоди!

— Уже поздно…

— Всего два часа…

— Но полдень уже миновал.

— Послезавтра я уезжаю!

— Да? Счастливого пути.

— И тебе счастливо оставаться.

— Говорят, места там холодные. Смотри, не простуди поясницу. Хотела я тогда сшить тебе