Рассказы монгольских писателей. Том второй - Чимидийн Алагсай

пошли теплые дожди. А потом пекло солнце, жара стояла совсем, как летом. Тогда все цвело кругом, красиво было. А ведь сейчас самая знойная пора. Беда, если осень рано наступит. Холодный дождь польет, считай, весь урожай пропал. Вон как ирисовые бугры пожелтели…

С досады он сплюнул в щербинку между передними зубами, точно ему в рот попало что-то горькое.

Наконец мы подъехали к гостинице сомонного центра. Дети и женщины окружили машину. Вдруг из их толпы вышла высокая худая женщина, подошла к нам и, как старая знакомая, заключила Долгорсурэн в объятья. Я не узнавал ее. А между тем она и меня называла по имени. Сказав, что кафе при гостинице откроют не скоро, она пригласила нас к себе.

— Пошли к нам, хоть чайку попьете, — говорила она, увлекая нас за собой к большому дому, стоявшему на холме.

Оказалось, что она — тоже наша бывшая одноклассница, Норовсурэн. Я с трудом узнал ее, ведь с тех пор прошло более десяти лет. За это время мы ни разу не встречались. В детстве она была бойкой, шустрой девочкой (не сравнить с немного диковатой Долгорсурэн), всегда хорошо одетой, видно, родители ее были люди состоятельные. Она носила желтый шелковый халат с изображениями драконов и большие серьги, которые раскачивались в такт ее движениям и очень ей шли. Норовсурэн была одной из первых учениц в классе, иногда даже летала на самолете[4].

Как мне теперь кажется, учителя отличали Норовсурэн больше всех других. С некоторыми из них она была знакома совсем близко и вела себя с ними непринужденно, точно родная дочь.

Она и в художественной самодеятельности участвовала. Когда Норовсурэн пела высоким, тоненьким, чуть дрожащим голосом, ее всегда вызывали на «бис». Одним словом, в школе она была всеобщей любимицей.

Придя домой, Норовсурэн сразу же принялась хлопотать. Вначале, как положено, налила чай, поставила сладости. Потом достала айрак, вино. Не слушая наших возражений, начала готовить мясное кушанье. Из соседней комнаты то и дело выглядывали забавные, очень похожие друг на друга мордашки. Трудно было определить, кто из ребятишек старше. Мать выгоняла их, но они снова появлялись, очень уж им хотелось повертеться около нас. На столе уже было готово щедрое угощенье. Хозяйке, видно, хотелось, чтобы мы сразу поняли, что попали в зажиточный дом (муж у Долгорсурэн был бухгалтером большого объединения). Но при всем при том она была искренне рада нашей встрече. Очевидно, давно ни с кем из одноклассников не виделась. Мы сидели и вспоминали школьные годы. Нам было весело и немного грустно.

В самый разгар веселья вдруг хлопнула входная дверь и в комнату вошел мужчина, видно, хозяин дома. Приглядевшись к нему, я вдруг с удивлением узнал нашего военрука. И тут мне невольно вспомнился один случай из нашей школьной жизни. В ту весну у ребят, живших в общежитии, вдруг начали пухнуть руки и ноги. Какая-то странная болезнь, что-то вроде цинги, многих тогда свалила с ног.

Весна была ранняя, вечера по-летнему теплы, и мы решили лечь спать во дворе. Вдруг нас разбудил шум голосов и скрип телег. Во двор школы, где громоздилась поленница дров, въехала вереница телег, груженных дровами. И тут же послышался грозный окрик военрука:

— Встать! Кто вам разрешил здесь спать? А ну марш в дом!

Он подходил к каждому из нас и, стоя рядом, угрожающе стегал прутом по своему голенищу. Перепуганные дети вскочили и засуетились, точно муравьи в разоренном муравейнике, спешно начали перетаскивать подушки и постели.

В этот вечер одна лишь Долгорсурэн спала в доме сном праведницы и ни о чем не ведала.

Военрук был одновременно и воспитателем в общежитии. По вечерам он выстраивал ребят в одну шеренгу, делал перекличку, а потом заставлял петь песню, в которой, помню, были такие слова: «Цветущая моя родина светлой радости полна. Юных воинов грудь счастья и восторга полна». В тот злополучный вечер он загнал нас всех в помещение, оставив во дворе одну Норовсурэн. Мы слышали, как он грозно ее допрашивал:

— Это ты их подговорила? А? Кто вам разрешил спать во дворе? А если кого-нибудь из вас шальная пуля заденет, кто в тюрьму сядет? А? Кто?

Мы замерли у окон. Норовсурэн испуганно стояла перед ним и, вся сжавшись, выслушивала грозный разнос. Мы потихоньку переговаривались:

— Что ж он одну Норовсурэн ругает? Разве она виновата?

— Раньше военрук вроде хорошо к ней относился. Все посылал с разными поручениями.

Но долго гадать, что же теперь будет, мы не стали и, намаявшись, вскоре заснули. На следующий день по школе пошел слух, что Норовсурэн ночевала на «гауптвахте». Военрук обвинил ее в предводительстве и посадил на «гауптвахту», которая находилась под крыльцом школы.

Мои мысли прервала Долгорсурэн:

— Ты что задумался? Допивай вино и пойдем. Еще в гостиницу надо устроиться, да успеть кое с кем повидаться, потолковать насчет работы.

Норовсурэн посмотрела на одноклассницу и с легкой грустью заметила:

— В детстве ты была толстушкой. А теперь такая изящная стала… А я вот сильно похудела за последнее время, кожа да кости остались.

— В позапрошлом году, после родов (я тогда кончала институт), я тоже очень исхудала. Но потом ничего, оправилась, — ответила явно польщенная Долгорсурэн.

Военрук и Норовсурэн долго не отпускали нас, уговаривая посидеть еще. Но мы наконец поднялись, чтобы идти в гостиницу. Норовсурэн вышла нас проводить. Немного отстав от меня, женщины о чем-то шептались между собой. Видно, никак не могли наговориться. Они казались похожими друг на друга. Обе в новеньких платках, только разного цвета, в светлых импортных туфлях и дэлах с короткими рукавами. И все же они были совсем разные.

Я замедлил шаги, решив, что нехорошо убегать вперед. Они догнали меня. Догорающий закат бросал отсвет на их лица. Я невольно вновь сравнил своих одноклассниц. Казалось, косые лучи солнца отскакивали от пышущего здоровьем лица Долгорсурэн, таким оно было упругим. Что касается Норовсурэн, то красивые тени, обрамлявшие прежде ее черные, как у верблюжонка, глаза, теперь делали ее лицо худым и изможденным. Да и глаза, такие ясные когда-то, теперь потускнели. Она как будто совсем не выросла с тех пор, осталась такой же низкорослой.

Мысленно я подыскивал для подруг сравнение. Одна напоминала налитое соком спелое красное яблоко, другая — была похожа на начавший засыхать, тронутый вялостью плод.

Да, осень… Признаки ее уже заметны. Начал желтеть бугор, заросший синими ирисами. Наверное и вправду, рано она наступит в этом краю. Прав шофер, земля, которая изведала лето ранней весной, уже в летнюю жару увядает