Рассказы монгольских писателей. Том второй - Чимидийн Алагсай

окриком. Так в хлопотах он не заметил, как наступила ночь, и лег спать, только когда созвездие Четырех маралух[2] засияло высоко в небе. Но сон не приходил, Сандаг лежал, укрывшись одеялом из овчины, и рассуждал сам с собой:

«Интересно, почему они меня выбрали? Неужели никого лучше не нашли? Прямо как в пословице: «Где бога нет, там и монахиня богом покажется». А то еще одна есть: «Коли нет собаки, так и свинья залает…» Вот только хлопот прибавится. Что поделаешь, придется постоять за честь родного улуса… А ведь все одно хоть летом, хоть зимой, раз взялись держать скот большими гуртами, без дальнего отгона не обойтись. Иначе в любое время года овцы в весе потерять могут. Вот это надо хорошенько втолковать столичному гостю…»

С этой мыслью Сандаг и уснул.

Проснувшись, он понял, что светает: пищухи с пронзительным писком шныряли по завалинке из кизяка, а лед в ведре, оставленном с водой, трещал от предрассветного мороза.

Накинув на себя дэл, Сандаг вышел наружу, окинул взглядом горизонт, звезды, луну и вершину хангайского утеса. Потом отошел в сторонку «посмотреть на коня»[3]. Возвращаясь к чуму, несколько раз глухо кашлянул. Его гнедой, жевавший сено в стойле, узнал хозяина и, радостно тряхнув головой, потянулся к нему. Загремели комки замерзшего помета, под наросшими на копытах льдышками звонко заскрипел снег.

Край неба на востоке стал огненно-красным. Притихшие на ночь деревья на вершине Хух-Чулута снова зашумели: это утренний ледяной ветер пробудил от короткого сна тайгу. И вот из нее появился заместитель председателя объединения, а за ним — светлолицый молодой человек с фотоаппаратом на груди. Он сразу же приступил к Сандагу с вопросами:

— Когда выехали на дальние пастбища? Как часто их меняете? Сколько у вас овец и сколько сена?

Он записал ответы Сандага, спрятал карандаш и блокнот и, глянув на часы, сказал:

— Теперь садитесь на коня. Я вас сфотографирую.

Но прежде еще что-то чиркнул в своем блокноте и пояснил, что напишет обо всем увиденном большую статью для газеты.

Между тем Сандаг поскакал отогнать отару, и молодой человек с удивительной прытью бросился вслед за ним, то и дело присаживаясь на корточки и щелкая аппаратом. Потом он вдруг остановился и после некоторого раздумья поманил к себе Сандага.

Когда тот подъехал, молодой человек с явным неудовольствием спросил:

— А почему у вас такой паршивенький укрюк? Будто это и не Хангай, где леса полно.

— Чем же он плох? — пробурчал Сандаг.

— Подлиннее, что ли, сыскать не могли?

— А зачем для овец длиннее?

Молодой человек безнадежно развел руками. Фотоаппарат у него на груди подпрыгнул и клацнул по пуговицам. Гнедой Сандага навострил уши, весь подобрался, но невозмутимость хозяина успокоила его.

Через некоторое время Сандаг, ведя за собой на поводу коня, подошел к южному склону невысокого, поросшего травой холма, пустил своего гнедого пастись и, глядя вслед удалявшейся машине, подумал: «Шустрый парень и к людям, видно, уважительный. Только щупловат и кожа белая да нежная. Небось в тепле рос, горячей водой умывался».

Мысли его прервало звонкое блеяние ягненка. Это подавал голос Непоседа. Недаром чабаны говорят: «Овца, что вдоволь не насосалась материнского молока, всю жизнь блеет».

Перевод Н. Очирова.

ТЕПЛЫЙ ДОЖДЬ

Дорога шла берегом реки Хокуй. Течение ее было мерное, неторопливое, она несла свои воды, точно тихо шагающий, утомленный долгой дорогой путник. Изредка, когда машину подбрасывало на ухабах, поблескивали на солнце излучины реки, словно осколки большого зеркала. Машина наша мчалась на всех парах, чтобы успеть пораньше добраться до сомонного центра. Укатанная дорога с рассохшимися трещинами, похожая на мозолистую ладонь старика, бежала под колеса, чуть приподнимаясь из-за очередного бугра, и оставалась сзади длинной, тянущейся до горизонта лентой. Мне не раз приходилось ездить по этой дороге. Я помню ее еще мягкой, заросшей травой тропинкой для бычьей арбы.

Рядом со мной в кабине сидела молодая женщина, врач. Звали ее Долгорсурэн. Когда-то мы с ней учились, бегали вместе в школу-семилетку в сомонный центр. Потом надолго расстались, несколько лет не виделись. И вот сейчас у меня было такое ощущение, будто я вновь встретился со своим детством. Мы ехали и вспоминали наши школьные годы.

Трудно было представить тогда, что Долгорсурэн преобразится в миловидную, привлекательную девушку. Я помнил ее коренастой, неказистой девчонкой, загорелой, круглолицей и пухлощекой. И прозвище было у нее нелестное «Чернявка». Была она довольно угрюмым созданием, могла подолгу сидеть, уставившись в одну точку. В такие минуты она ничего вокруг себя не слышала.

Как-то раз мальчишки из нашего класса затеяли на перемене драку и нечаянно сломали учительский стул. Кое-как собрали его и поставили на прежнее место. В класс стремительно вошел наш военрук. Мы замерли. Ничего не подозревая он сел на стул и плюхнулся на пол.

Ребята дружно прыснули. Не смеялась одна Долгорсурэн.

Военрук вскочил на ноги и резким высоким голосом скомандовал:

— Вста-а-ать!

Мы встали.

— Кто из вас сломал стул, паршивцы? Кто, к спрашиваю? Говорите!

Заметив, что Долгорсурэн встала медленнее других, он подскочил к ней.

— А тебе что, особое приглашение нужно? Чего прилипла к скамейке, словно смола лиственницы? Ну-ка, отвечай, кто сломал стул? Ты должна знать. Скажешь или нет?

Но Долгорсурэн молчала как каменная. Учитель заставил нас стоять часа два, учинив поголовный допрос и доведя многих до слез. В конце концов он нашел виновников, но заставить заговорить Долгорсурэн так и не смог. На следующий день он вызвал ее отвечать, но Долгорсурэн и тут по-прежнему стояла молча. С большим трудом удалось ему добиться от упрямой девчонки, чтобы она ответила урок. Сидя в кабине, мы перебирали воспоминания детства и говорили, не умолкая. Полуобернувшись ко мне, Долгорсурэн сказала с мягкой улыбкой:

— А ты в детстве был такой драчун…

Ее полное, гладкое, без единой морщинки лицо, спокойно-безмятежный, как у овцы, взгляд, полные, сердечком губы светились добродушной усмешкой.

— Да ведь и ты тоже была очень своенравной девчонкой, — возразил я в ответ.

Она удивленно вскинула глаза:

— Чем же это я своенравная была? — Но тут, очевидно, что-то вспомнив, смутилась.

Водитель не принимал участия в нашем разговоре. Он думал о чем-то своем, а потом, глядя на дорогу, вдруг заметил:

— Говорят, если лето рано наступило, то и осень будет ранняя. Вон, глядите-ка, тот бугор, покрытый ирисом, уже начинает желтеть…

Мне было неудобно не поддержать разговор. Я спросил:

— А разве в этих краях лето рано наступило?

— Совсем рано. Как земля немного просохла от талых вод, так и