Рассказы монгольских писателей. Том второй - Чимидийн Алагсай

очень люблю смотреть новые моды. Иногда езжу в Москву, чтобы увидеть последние модели одежды. Вот если бы ты была здесь!» Конечно, у меня хорошая профессия, но и Машина тоже интересна — Маша работает в своем родном городе цветоводом в ботаническом саду. Что может быть на земле прекраснее цветов? Я выросла в хангайских степях и с детства люблю яркие половые цветы. Ведь они так радуют людские сердца. Цветы, по-моему, — символ всего прекрасного, праздничного и торжественного… Однако Маше я этого не написала. Впрочем, поскольку мы с нею скоро увидимся, я могу сказать ей все сама. Подумать только, я встречусь с Машей, буду говорить с ней, увижу прекрасные цветы, выращенные ее руками! От радости просто сердце замирает!

Как только я узнала, что меня решили послать в туристскую поездку по Советскому Союзу, я тут же написала Маше. Ответ пришел немедленно. «Как я рада, что мы с тобой увидимся, — писала Маша. — Это же просто счастливый случай! Когда будешь выезжать, пошли мне телеграмму. Я непременно встречу тебя. Владимир, в котором я живу, совсем недалеко от Москвы. Поезда идут каждый час. Я как раз сейчас в отпуске, так что смогу вместе с тобой походить по Москве, все посмотреть». Больше всего в письме Маши растрогали меня такие слова: «Узнав, что ты приедешь в Советский Союз, моя мама от радости даже всплакнула».

Маша живет с матерью и братом Сережей. Наверное, тетя Мария очень добрая и отзывчивая женщина. Моя мама тоже такая. Как много на свете чудесных матерей! Сережа — младший брат Маши, — конечно, тоже очень обрадуется. Он ведь давно со мной в дружбе. Когда мы с Машей начали переписываться, он в каждое письмо вкладывал зайчика или медвежонка, которых вырезал из бумаги. «Это я сделал в детском саду!» Теперь он перестал посылать мне свои поделки, считает, что стал взрослым. Ну как же не взрослый — ученик четвертого класса!

Люди знакомятся по-разному. Мы с Машей познакомились через письма. И не только познакомились, а подружились, крепче, чем те, кто часто встречается. Когда я вспоминаю историю нашего заочного знакомства, в памяти встает хмурый и туманный весенний день. На последнем уроке наша классная руководительница раздала адреса учащимся, желающим вести переписку с детьми из зарубежных стран. Мне достался адрес: «СССР, г. Владимир — 5, ул. Горького, дом 100, 19, Маше Козловой». Сказать по правде, это не вызвало у меня никакой радости. Почему? Да потому, что другим ребятам из нашего класса достались адреса школьников из Москвы и Ленинграда. И только мне одной предстояло переписываться с девочкой из какого-то неизвестного мне Владимира! Я написала первое письмо, в котором нацарапала несколько скучных фраз. Мои познания в русском языке были в то время весьма посредственными. Впрочем, ответ, который я вскоре получила, показался мне еще хуже, письмо было вовсе не интересное. Там и было-то лишь несколько пустых фраз, как, например: «В нашем городе есть такие-то здания, широкая площадь, музеи…» Однако следующее письмо было совсем иным. Дело в том, что Маша сначала тоже не хотела переписываться со мной. Она думала: «Мои одноклассники переписываются с детьми из далеких стран — Индии, Японии, а я стану переписываться с монгольской девочкой, из страны, находящейся по соседству». Эти свои соображения она как-то высказала учительнице, но та стала ее убеждать: во-первых, Монголия самая дружественная Советскому Союзу страна, а во-вторых, у этой страны богатейшая история.

После этого разговора Маша стала писать много интересного, сама задавала мне вопросы, а я отвечала ей, как умела. Наша переписка становилась все более оживленной. Мы писали друг другу обо всех наших детских переживаниях, подтрунивали друг над другом, а потом стали делиться и самым сокровенным. Когда мы учились в десятом классе, Маша написала мне: «В нашем классе учится очень симпатичный мальчик Геннадий. Он сказал, что я ему нравлюсь. У него очень хорошая фигура и лицо приятное, но вот только глаза у него зеленые, а мне такие не нравятся, я люблю глаза голубые, как небо». Маша и прежде писала мне откровенные письма. Я даже подумала однажды: «Неужели все русские такие прямодушные?» Ведь большинство наших монгольских женщин очень замкнуты и застенчивы. Я, например, тоже стесняюсь говорить о своих чувствах. О своем Зориге, например, я до сих пор ни слова не написала Маше. Мне казалось, что стыдно даже обмолвиться об этом. Впрочем, теперь обо всем этом мы поговорим с Машей при встрече. Только смогу ли я? Ясно, смогу! Маша, конечно, меня поймет, она человек открытый и отзывчивый. С таким другом обо всем говорить можно. Так хочется отвести душу!

Вот какая история со мной приключилась. Эта дружба принесла свои добрые плоды. Машу я считаю в некотором роде своей учительницей. Она научила меня писать и говорить по-русски. Каким образом? А вот как: стараясь как можно лучше передать свои мысли и чувства, я довольно хорошо научилась писать по-русски, и, когда я кончала десятый класс, по русскому языку у меня было «отлично».

У нашего народа есть пословица: «Человек, имеющий друзей, велик, как степь, а тот, у кого их нет, величиной с ладонь». Мы скоро увидимся, Маша! И пусть эта встреча принесет нам обеим радость и счастье!

Перевод Т. Бурдуковой.

ЦЭДЭВДОРЖИЙН БАЗАРРАГЧА

Ц. Базаррагча родился в 1937 году в сомоне Эрдэнэмандал Архангайского аймака в семье арата. В 1962 году окончил Монгольский государственный университет.

Свои первые рассказы опубликовал в 1960 году, Ц. Базаррагча является автором ряда сборников рассказов и повестей: «Снег горы Цаст», «Камни Тамира», «Тепло огня», «Цветы Цэцэгтнура» и др.

ЗИМОВЬЕ У КРАСНОЙ ГОРЫ

Про чабана Сандага говорят, что он себе на уме: поспешных решений принимать не любит, но уж если что-то надумал, от своего не отступится.

Той осенью в самом ее начале вдруг исчезли, словно ушли под землю, ключи и родники, обычно бьющие все четыре времени года. Несколько раз выпадал снег и случались сильные морозы. Перелетные птицы потянулись на юг. По утрам и вечерам высоко в небе раздавался их печальный крик. Приметы ранней зимы вызывали сильное беспокойство у Сандага, тревожные мысли не давали покоя.

И вот, наконец, когда небо заволокли тяжелые тучи и закружила метель, он собрался на дальние отгонные пастбища.

— Небо-то какое! А я на себя этакую ответственность взвалил — сотни общественных овец. Головой ведь за них отвечаю, — сокрушался Сандаг, глядя на вершины гор, окутанные пеленой снега.

О своем решении Сандаг никому не сказал. В округе судачили, что