Рассказы монгольских писателей. Том второй - Чимидийн Алагсай

— Да.

— Вот и хорошо.

— А ты тоже…

— Ладно, ладно. А то опять…

— Увидимся ли мы еще?

— Не знаю, прощай!

— Прощай!

Перевод Б. Намжилова.

ТЕНЬ

«Сынок, не роняй своей тени на гнездо с птенцами, покинет их птица», — часто говорила мне в детстве мать.

Я знаю, мать может бросить своих птенцов. И если это случится, как же у них, у беспомощных, вырастут крылья, чтобы взлететь в небо, подобно ветру. Так мне говорила мама. А то, чему учит мать, не забывается никогда. Детеныш так нежен и чист, что даже тень вредит ему. Душа же матери так ранима, что не может перенести этого.

Вот почему, чтобы не бросать тень на гнездо с неоперившимися птенцами, я, проходя мимо, всегда пригибаю голову. Вот почему, чтобы не почернела от горя душа моей матери, я всегда высоко поднимаю голову, когда на меня падает чья-либо тень.

Перевод Б. Намжилова.

ЧЕТЫРЕ ВРЕМЕНИ ГОДА

ВЕСНА

Ручьи и реки текут неудержимо, словно людские желания. Цветы и травы вырастают безмолвно, словно думы. Во все стороны струятся чистые лучи света и пряные ароматы. Звуки замирают вдали, там, где, переливаясь, соединяются лазурь и зелень. Ласковый ветер уносит с собой печаль и грусть. Борозды вспаханной земли убегают к горизонту, словно газетные строчки, и на них чернеют зернами подсолнуха грачи. Под копыта скакуна катятся волны травы. Запах ее дурманит, радость вселяется в сердце наездника, и он запевает весеннюю песню.

И вдруг — ни с того ни с сего — налетает свирепый ветер, настойчиво бьет в ставни и двери, словно разбуянившийся пьянчуга. Черная земля наша будто поднялась в синее небо — все смешалось, завертелось во мгле, и, кажется, даже звезды наталкиваются друг на друга и падают вниз. Но к вечеру опять становится тихо, и ночь, прекраснее, чем прежде, опускается на землю. В такую ночь, непроницаемо темную, хочется услышать робкий смех девушки, похожий на признание в любви. Но лишь крики диких гусей доносятся откуда-то сверху. Сколько ни вглядываешься в черноту неба, различаешь только мигающий свет далеких холодных звезд.

Все замерло вокруг, будто благоговея перед растущими травами, распускающимися цветами. Но вот опять слышится крик диких гусей. Или это девичий голос раздается в самой вышине небес, среди мерцающих звезд?

Весной я бываю счастлив. Безмятежно весеннее небо, будто взор ребенка. Пусть оно будет таким вечно!

ЛЕТО

Соскоблив жемчужинки пота с боков рыжего коня, отец обязательно утирал рукавом его лоб. У нас не было другого такого любимца. Как гордо мчался наш скакун, оставляя вереницу соперников далеко позади в облаке коричневой пыли! А когда наступал надом, отец снимал нож и огниво с пояса и привешивал к нему бамбуковый скребок вместе с хадаком. Это было, наверное, его единственное украшение к празднику. Жаль мне сейчас, когда прошло столько лет, что я не перенял его умения обращаться с лошадьми, и каждый раз, когда доверчиво подходит ко мне конь, к горлу подкатывает комок, навертываются на глаза слезы.

Частые дожди во время надома умывают цветы, которые еще недавно были похожи на пухлые щечки младенцев, а сейчас напоминают прекрасные лица юных красавиц. Густой запах нектара витает над ними.

Вот стану большим, мечтал я в детстве, надену борцовский пояс, оседлаю быстрого иноходца и поскачу на праздник в сомонный центр, напевая: «На славном рыжем скакуне догоню свои желания». А там в решающем поединке останусь один на один с самим Гончигдоржем, сомонным дзаном. Взмахивая руками, как сказочная птица Хан-гаруди, пойду к месту схватки, застыну в стойке, могучий, словно Хангайская гора. А затем, улучив момент, завладею его правой ногой. Подниму этого, здоровущего, словно бык, борца над собой и кину наземь, да так, что дрогнут у шатра чаши с кумысом…

Днем очень жарко в родных кочевьях, но когда солнце гаснет и заря цвета апельсиновой мякоти заполняет степь, становится прохладнее. Вечерние сумерки заметно холодят, и все же хочется, чтобы скорее наступила зима. А она нашла себе летник на вершинах Хангая и спит там, издали похожая на большую белую птицу. Я всегда знал, что с наступлением лета зима забирается на вершины Хангая.

В летнее время года деревья, камни, животные и люди думают лишь о счастье и вбирают в себя солнце.

ОСЕНЬ

И кумыс, и душа человеческая, и поле — все золотисто-желтое, словно впитало в себя лучи солнца. И даже ветер, напоенный запахами созревших трав, — солнечный ветер. Верблюды на этом ветру всегда упирались, никак не хотели идти, жадно втягивая ноздрями воздух. А я плакал от обиды, тщетно пытаясь сдвинуть их с места.

Ближе к вечеру солнце не греет, становится белесым, как уже постоявший кумыс. Скоро начнут таврить жеребят, отпустят доившихся кобылиц на волю, ветер будет в тот осенний день играть языками костра. А утро следующего дня всегда было для меня самым печальным.

Место, где привязывали кобылиц, темнеет в траве, похожее на покинутое стойбище. То входишь в юрту, то выходишь из нее, бродишь бесцельно, как верблюжонок на привязи. Скорее бы сняться с кочевья! Улетели птицы с озера, ни шума, ни крика над задумчивой гладью. Печалит душу эта картина, и невольно приходит в голову мысль, как быстротечно все в этом мире.

К началу учебного года уезжают из окрестных аилов дети скотоводов. Сбившись в стайки, ходят они по улицам городов и поселков, высматривают в витринах конфеты и печенье, готовя припрятанные за пазухой деньги, те, что дали им перед дорогой отцы, матери, старшие братья.

Хангайские травы от ласкового ветра колышутся, как лисий мех, склоняются, словно девушка в танце. Летнее мое желание навестить родные кочевья пропало, улетело, как та перелетная птица.

Млечный Путь — дорожка просыпанного зерна. Звонкая тишина в родных степях. Разъехались дети по школам, не доят кобылиц. Безмолвие щемит сердце, заставляет думать о смысле жизни. Осенью я сознаю свои ошибки.

ЗИМА

Мать всегда первой видит снег. Когда она выходит из юрты, слышно, как он скрипит под ее ногами. Вот она идет по правой стороне, берется за веревку от дымника… В ворвавшемся в юрту снопе света плавно кружат мохнатые снежинки.

— Вставай, сын мой, вставай! Снег выпал на дворе.

Я выпрыгиваю из постели и босоногий выбегаю из юрты. Снег белый-пребелый, как улыбка, искрится тысячами бликов. Солнце перелило свое сияние в этот белый песок, что покрывает всю степь вокруг юрты. В утре первого снега чудится мне, что и овец у