Рассказы монгольских писателей. Том второй - Чимидийн Алагсай

Вдруг послышалось жалобное блеяние, похожее на мольбу о спасении. Мандах бросилась туда, откуда доносилось разноголосое блеяние, и, щелкая кнутом, попыталась остановить отару.

— Ча, ча! — кричала она, но овцы, тесня друг друга, бежали вперед.

Ветер выл, словно свора хищных, голодных чудовищ в предвкушении расправы над молодой женщиной и ее отарой.

Несмотря на все усилия Мандах, отара продолжала свое движение. Увидев, что козы сбились в кучу впереди овец, Мандах разогнала их. Отара остановилась, но овцы стали теснить коз, и старания Мандах пошли насмарку.

Снег лепил ей в лицо. Она споткнулась и упала. Животные, словно обрадованные тем, что избавились от помехи, побежали прямо по ней, больно ударяя острыми холодными копытцами по лицу.

— Нет, я не дам вам уйти, окаянные! — пробормотала женщина и двинулась наперерез отаре. Свирепый ветер сбивал ее с ног.

Мандах кляла себя за бессилие:

— Овец-то всего ничего, а остановить их не могу.

Но мысль, что без нее отара разбрелась бы по всей степи и погибла, немного утешила ее.

Хотя женщина упорно сопротивлялась воле неба, наславшего на нее страшную беду, силы ее слабели. Одежда, промокшая от пота и снега, отяжелела. В сапогах хлюпало. Нестерпимо хотелось пить. Она на ходу глотала обжигающе холодный снег, а в душе у нее полыхал огонь.

Между тем на востоке чуть посветлело. «Это хорошо, скоро утро наступит, а там, глядишь, и пурга стихнет», — подумала Мандах и приободрилась, хотя по-прежнему свистел ветер и сыпал снег. Сугробы становились все глубже. Мандах еле передвигала одеревеневшие ноги.

Мокрый дэл оледенел и стоял колом, словно жестяной. Лицо женщины, губы посинели от холода. Мандах растерла лицо и руки снегом и на некоторое время согрелась.

«Когда же кончится этот проклятый буран! — думала она. — Сколько мне еще брести за отарой? А сын?.. Бедненький, сидит голодный. Наверное, охрип, все звал меня, пока не заснул. А мать его тут мается… Может быть, муж вернулся, бросился меня искать. Как бы не заблудился: ведь ни зги не видно».

Тут вдруг Мандах заметила занесенные снегом заросли бурьяна. «Ведь здесь можно было остановить овец — как-никак укрытие», — спохватилась она, но было уже поздно. «Теперь идти против ветра я и сама бы не решилась, а уж скотина ни за что не пойдет. Впредь надо смотреть в оба».

Неожиданно ветер утих, крупными хлопьями повалил снег. Женщина оглянулась по сторонам, пытаясь определить, где она находится, но за пеленой снега ничего не было видно.

«Пора бы небу проясниться. Поскорее бы тучи разошлись, а то ведь молодняк в загоне остался, от голода ягнята совсем ослабнут», — подумала Мандах.

Воспользовавшись затишьем, она наконец остановила отару. На спины овец падали хлопья снега, но они, не в силах стряхнуть его с себя, стояли, устало опустив головы. Те овцы, что были слабее других, дрожали мелкой дрожью.

«Если муж вернулся, — размышляла Мандах, — о сыне можно не беспокоиться. Да и ягнята не пропадут. Дэмбэрэл накормит их мучной затирухой, чтобы не померли с голоду».

И снова налетела пурга, и снова, казалось, земля смешалась с небом. В вое ветра Мандах почудился жалобный зов: «Ма-а-ама-а!»

— Не может быть, — пробормотала она, с тревогой думая о сыне.

Отара, гонимая ветром, опять двинулась с места, и женщина снова вступила в неравную схватку с непогодой. Однако остановить овец в голой степи было невозможно. Отара, обтекая Мандах, с тупым упорством двигалась вперед. Женщина попыталась преградить ей путь, но безуспешно. Через мгновенье Мандах уже оказалась в середине этой живой лавины. И так происходило всякий раз, когда женщине удавалось опередить отару.

Вдруг одна овца застряла в сугробе. Жалобно блея, она отчаянно барахталась в снегу. Мандах, шатаясь, повернула назад, высвободила бедняжку из снежного плена и поспешила вслед за отарой.

Теперь овцы одна за другой вязли в сугробах и Мандах приходилось то и дело вытаскивать их.

«Когда же это кончится!» — в отчаянии думала она, а тут пришла новая напасть.

На ее глазах отара стала исчезать, словно проваливаясь сквозь землю. Мандах побежала туда, где мелькали головы исчезающих овец, и увидела глубокий овраг, в котором громоздились друг на друге животные. Их надо немедленно вызволять из беды, иначе обессилевшие овцы отстанут от отары.

Мандах почувствовала жар в теле, во рту у нее пересохло. В изнеможении упала она на овцу, которую пыталась вызволить из сугроба. Приподнялась, оглянулась.

Еще две овцы осталось вытащить. Когда она помогла выбраться второй овце, ноги ее сами собой подогнулись, руки со скрюченными пальцами утонули в снегу.

«Неужели здесь меня и застанет смерть?» — с ужасом подумала она и закрыла глаза. Мандах представила, как плачет ее малыш, жалобно блеют новорожденные ягнята, увидела трупы овец, усеявшие степь. «Нет, нельзя раскисать, я вернусь к тебе, мой сыночек», — беззвучно прошептала она и приподнялась. По щекам ее, мокрым от снега, текли слезы. Она утерлась рукавом, посмотрела вслед отаре, которая не успела уйти далеко: овцы и козы вязли в глубоких сугробах.

«Вот ведь как крепка в животных сила жизни! А что же я? Неужели дам непогоде верх над собой одержать! Отара без меня замерзнет. Сын сироткой останется. Нет. Никогда этого не будет. Главное — не падать духом. Животные — и те не сдаются, а я человек. Буду держаться возле отары». Мандах с трудом нашла в снегу свой кнут. Он стал тяжелым, словно свинцовый. Качаясь как пьяная, женщина побрела за отарой, в конце концов догнала ее и пошла впереди.

Время от времени оглядываясь, Мандах видела, как овцы вязнут в снегу. Они жалобно блеяли, молили о помощи, но женщина боялась отстать от отары. И вскоре увязших в снегу овец заволокла от нее пелена снега и только едва слышное блеяние доносилось сквозь свист пурги.

Мандах почувствовала, как все внутри у нее заледенело. Ее тряс озноб. Она поднесла окоченевшие руки к губам, дохнула на них — собственное дыхание показалось ей ледяным. Мандах охрипла, подгоняя отару окриком, и теперь из горла ее вырывалось лишь натужное сипение. Вот бы сейчас горячего чаю выпить! Тогда бы в два счета отару остановила! Да что там мечтать о чае… Ой, ведь у нее кусок топленого масла был. Как же это она до сих пор о нем не вспомнила? Конечно, масло не заменит горячего чая, но все же… Только не потеряла ли она его? Мандах пошарила за пазухой. Извлекла кусок бараньего рубца. Он разорвался, и масло из него, видимо, выпало. Мандах лизала рубец, еще хранящий соблазнительный запах топленого масла. Потом принялась отрывать кусочки рубца и жевать