Рассказы монгольских писателей. Том второй - Чимидийн Алагсай

я стал спускаться с пригорка и вдруг увидел Байгалму; в том же ситцевом дэле, в котором я видел ее в первый раз. Она шла, озорно пританцовывая, с ведром, полным ягод. Она была в этот миг такой же счастливой и прекрасной, как это весеннее солнечное утро. Я снова опустился на землю. Потупившись, Байгалма подошла ко мне, села рядом. От листьев, приставших к ее волосам, пахло смородиной. Лицо у девушки светилось радостью, глаза блестели. Ее свежий, бодрый вид так не вязался с моим, вялым, болезненным, какой обычно бывает у горожан, вечно корпящих над книгами.

Байгалма, поддразнивая меня, со смехом сказала:

— Вы так долго не возвращались, а ягод совсем не собрали! Красиво у нас! Нравится вам? — Она со вздохом посмотрела на небо.

— Мало сказать: «красиво»!.. Я здесь просто впал в детство и чувствую себя снова ребенком.

Байгалма громко рассмеялась, смех ее эхом прокатился по лесу.

— Впали в детство? — переспросила она шутливым тоном и добавила: — А у нас здесь и в самом деле красиво… Особенно утром, на берегу озера. Стоишь и уходить не хочется. Поешьте ягод. — Она придвинула ко мне ведро.

— Здесь только ваш отец любит ягоды, остальные их не едят. — Байгалма отправила в рот несколько ягод и, по-прежнему не поднимая головы, улыбнулась. Затем посмотрела в сторону Бага-нура.

— Что-то нет двух моих белых! — сказала она.

Я не понял, о чем она говорит, и, когда девушка повторила эти слова, спросил:

— Это твои коровы?

Байгалма опять рассмеялась:

— Нет, нет же. Наши коровы во-он там, видите? Белых коров у нас вообще не бывает.

И насмешливо глядя на меня, она объяснила:

— Я говорю о паре бага-нурских лебедей. Они никого не боятся — ни людей, ни животных. В жаркие дни они улетают в лес. — Помолчав, Байгалма сказала: — Как увижу их — грустно становится! — И тут же спросила: — Вы много читаете? Может быть, вспомните что-нибудь из «Евгения Онегина» Пушкина?

В последнее время я почти ничего не читал и, замявшись, ответил:

— Когда-то студентом читал «Евгения Онегина» на русском языке. Но сейчас подзабыл.

Сказав это, я покраснел. Но тут меня осенило.

— А может, ты что-нибудь помнишь? Почитай, я послушаю.

Байгалма, не отрывая взгляда от далекого холма, окутанного голубоватой дымкой, стала читать:

За что ж виновнее Татьяна?

За то ль, что в милой простоте

Она не ведает обмана

И верит избранной мечте?

За то ль, что любит без искусства.

Послушная влеченью чувства,

Что так доверчива она,

Что от небес одарена

Воображением мятежным,

Умом и волею живой,

И своенравной головой,

И сердцем пламенным и нежным?

Ужели не простите ей

Вы легкомыслия страстей?

Каждое произнесенное ею слово отчетливо звучало в прозрачном воздухе и волновало мне душу. Тут Байгалма взглянула на часы, совсем крохотные, которые были у нее на руке, и сказала:

— Пора доить коров…

Девушка встала и взяла ведро. В это время вдалеке закричали лебеди. Байгалма, затаив дыхание, прислушалась.

— Это они, — сказала девушка, подняв голову и оглядываясь, — вон летят.

Я посмотрел туда, куда она показала рукой, и увидел над зеленеющим лесом двух лебедей, летевших друг за другом. Тот, что летел впереди, был покрупнее, с белоснежным брюшком, и кричал громче. За ним летела его подруга, поменьше, с серой грудкой. Она догнала его, негромко позвала несколько раз. Он круто повернул вправо и полетел дальше. Так они летели, то поднимаясь выше, то обгоняя друг друга, пока не сели на озеро.

Байгалма оживилась, ее глаза заблестели ярче.

— Это те лебеди, о которых я говорила! Были бы крылья у человека, полетели бы мы с вами вдвоем! Исчезли бы в синем небе…

— Бывает, что и у людей вырастают крылья, — сказал я.

— Как это? — рассмеялась Байгалма.

— Поживешь — узнаешь. Когда-нибудь у тебя вдруг вырастут крылья, и ты побываешь в стране Татьяны из «Евгения Онегина», понятно?

Байгалма пошла домой, а я направился к озеру напоить коня. В этот день вода в озере была на редкость спокойной. Легкая рябь, вдруг появлявшаяся на поверхности, тотчас же исчезала. На маленьком островке гомонили птицы. И вот, на поросший густой травой берег, вышли два лебедя, они вытягивали свои стройные длинные шеи и, играя, выщипывали друг у друга перья. Расправив свои великолепные крылья, лебедь, подпрыгивая, гонялся за подругой, которая неуклюже бежала, словно едва научившийся ходить младенец. Они скрылись в зарослях камыша, а я напоил коня и вернулся домой.

Отец и Банди-гуай с биноклями в руках сидели на траве возле юрты и смотрели на южный склон. Байгалма гнала с заливного луга телят. Мать отправилась за коровами. Отец не отрывал глаз от бинокля, будто увидел, наконец, редкую вещь, которую долго искал. Банди-гуай, как и подобает человеку сдержанному, смотрел в бинокль молча, совершенно спокойно. Отец передал бинокль мне и сказал:

— Видишь, там пасутся архары. Совсем не боятся нас, черти! Свалить бы одного, ведь в глуши живем, все равно никто не увидит…

Я посмотрел в бинокль и увидел возле красноватого квадратного утеса архаров. Одни лежали, другие паслись. И только самый крупный красивый архар, видно, вожак, настороженно озираясь по сторонам, остановился, затем спустился вниз, пощипал траву и поднялся уже на зеленый бугор. Его величавая серебристая голова словно плыла в воздухе.

— Какое красивое животное! — сказал с гордостью Банди-гуай. — И как им не быть такими, ведь и травы лучшие выбирают, и самую прозрачную воду находят. Нигде нет земли, богаче Хангая!

— Это уж точно, — согласился я.

Отец вдруг заволновался, то заходил в юрту, то выходил, под нос бормоча ругательства.

— Если бы твоя мать не уехала на смирном коне, я показал бы этим архарам… — сказал он.

Банди-гуай объяснил в чем дело:

— Ему все неймется прикончить какого-нибудь архара. Скажи отцу…

Я вбежал в юрту.

— Вы что собираетесь делать? Кто разрешил вам убивать архаров? Ведь это такие прекрасные животные!

После этого отец больше не говорил о том, что подстрелит архара, чтобы подарить сыну рога. Видимо, на стариков действуют слова молодых людей, особенно когда те сердятся.

Отпуск мой между тем подходил к концу, близился день отъезда. В порывах ветра, в журчанье ручья, в пожухлой траве, в желтеющих листьях — во всем чувствовались приметы осени. Но Байгалма ничего этого не замечала. Она по-прежнему была счастливой и радостной и, казалось, будет такой всю жизнь.

Незадолго до отъезда меня неудержимо повлекло к Байгалме. По дороге к ее юрте я