Рассказы монгольских писателей. Том второй - Чимидийн Алагсай

Когда я вошел, Байгалма сидела с раскрытой книгой в руках и читала. На ней был летний шелковый дэл: по голубому полю — звездочки. Лицо ее показалось мне грустным. Увидев меня, Байгалма залилась краской.

— Где Банди-гуай? — спросил я.

— Уехал. В сомонный центр. — Байгалма, не торопясь, доплела косу, повернулась ко мне и спросила: — Идет мне голубой дэл?

— Очень! — ответил я и заметил, как она обрадовалась.

— О чем только я не думаю, — произнесла Байгалма. — Вдруг вспомнила, как была совсем маленькой… И мама рядом…

Она взяла гитару, настроила ее и низким грудным голосом запела о любви, о мечтах. Слова и мелодию песни я запомнил на всю жизнь.

— Вам, по-моему, не очень нравится, — сказала Байгалма, отложив гитару. — Иногда мне хочется уехать куда-нибудь вместе с отцом, иногда… А правда, что чтение не всегда идет на пользу?

— В какой-то мере — правда. Надо читать с разбором, не все подряд.

— А что бы вы посоветовали мне читать? — спросила она простодушно.

— Выбор зависит… от интересов…

— Вам не хочется со мной говорить?

— Отчего же!

— Вы не думайте, я не легкомысленная. А вот вы чуть-чуть злой, — заметила она. Я рассмеялся.

— И всегда вы смеетесь. — Помолчав немного, Байгалма продолжила: — Вы говорили, что у меня когда-нибудь вырастут крылья и я полечу… Если попаду в Улан-Батор, непременно постараюсь встретиться с вами. И послушать оперу «Евгений Онегин».

— Перед тобой открыты все дороги… — сказал я. Байгалма внимательно на меня смотрела. Вдруг снаружи донесся звук выстрела. Байгалма вздрогнула, выбежала из юрты. За ней вышел и я. Возле озера стоял зеленый «газик». Высокий человек с ружьем бежал в восточном направлении.

— Стреляют по птицам! Прекратите! — крикнула Байгалма. — Что делать? Наших коней ведь нет!

Она подбежала к юрте моих родителей, скинула путы с моего сивого коня и поскакала к озеру. Пригнувшись к гриве, она мчалась как ветер. Неизвестный, подняв с земли убитого лебедя, залез в машину. «Газик» тронулся, вздымая клубы пыли. Оставшийся в живых лебедь вертелся на месте и кричал вслед машине так жалобно, что сердце сжималось от боли. Байгалма поравнялась с машиной и продолжала скакать рядом. Я смотрел вслед, пока и Байгалма, и машина не скрылись из виду.

Все наши в тот день, захватив деньги, вырученные от продажи шерсти, уехали в сомонный центр за покупками. Вернулись они вечером, перед самой дойкой. С ними возвратилась и Байгалма. Она была очень расстроена и с волнением рассказывала о том, как привела в сомонное управление браконьеров из города. Конфискация ружей, добычи и штраф в сто тугриков казались Байгалме слишком мягким наказанием.

Теперь на озере остался один лебедь. Он тихо покачивался на озерной волне и изредка вскрикивал. Байгалма стояла у берега и наблюдала за птицей. Она сама была похожа на испуганного птенца. Я подошел к ней.

— Байгалма! Что ты здесь делаешь?

Она как-то нехотя окинула меня взглядом. Я взял ее руки в свои, они были холодны как лед.

— Птицы все улетели, он один остался… — с трудом вымолвила она.

— Он не сможет один улететь, — сказал я.

— Да, — кивнула она и отступила на шаг.

— Байгалма!

Она посмотрела на меня долгим, полным надежды, взглядом, неловко прильнула ко мне. Мои губы коснулись ее волос, от них пахло солнцем и ветром.

— Вы меня… — чуть слышно прошептала она.

— Что?

— Когда вы уезжаете?

— Завтра!

— …Ах, так! — Она отстранилась от меня.

— Давай посидим спокойно, поговорим!

— Зачем? Мне пора! — И она побежала в сторону юрт.

Я остался один и задумался. На душе было скверно, как у человека, который потерял коня в безлюдной степи. Вскоре я заметил Банди-гуая, он приближался ко мне на своем гнедом. Я пошел ему навстречу с таким видом, будто ничего не случилось. Он спешился, отдал мне поводья.

— Пойди, сынок, напои коня! — Банди-гуай присел, закурил. Когда я вернулся, он сказал: — Не беспокойся, сынок. Байгалма мне все рассказала. Это с ней впервые.

Мне стало неловко. Банди-гуай, не вынимая изо рта погасшей трубки, смотрел на лебедя, который светлым пятном выделялся посреди озера.

— Перезимует здесь рядышком, в полынье. Как-то раз один наш, местный, пристрелил лебедя. Так второй лебедь зимовал здесь… Не думай о нас, сынок, спокойно возвращайся к своей работе, хозяйству. Мы выдержим.

На следующий день я поднялся рано, собрал вещи и стал поджидать Байгалму. Но она ушла в лес и не возвращалась. Моя мать, не зная что делать, испуганно молчала. Банди-гуай, стараясь сохранить спокойствие, сидел возле своей юрты. Отец нервничал, бормоча себе под нос: «Ненормальная какая-то… Не все ли равно, встретишься ты с ней или нет…» Меня рассердили эти слова, но я промолчал. Так и не дождавшись Байгалмы, я заторопился в сомонный центр, чтобы успеть на самолет из аймака. Отец меня проводил.

Буян умолк и вытянулся на теплой земле. Щурясь, он смотрел на сверкающие в вышине ветки стройных сосен.

— Но это еще не все, — снова заговорил Буян. — Не успел я приехать в Улан-Батор, как получил письмо. — И Буян принялся читать письма Байгалмы.

ПЕРВОЕ ПИСЬМО

Я должна сказать Вам то, чего не смогла сказать тогда. Меня одолевают сомнения. Но за свое счастье надо бороться. Я испытала его прошлым летом, когда Вы были рядом, испытала счастье, которое редко выпадает на долю человека. Я помню, как взволновало Вас озеро Бага-нур своим птичьим гомоном, душистыми лиственницами на берегу! Все время перед глазами у меня лес, где я собирала ягоды для Вас, для нас двоих. Как хорошо забраться на вершину синей горы и смотреть вокруг, наслаждаясь красотой родной природы. Сегодня на Бага-нуре шторм, и мне страшно подойти к нему. Нет рядом человека, который мне дорог.

15 сентября.

Байгалма.

ВТОРОЕ ПИСЬМО

Сегодня вернулся на озеро наш лебедь. Он больше не кричит, не жалуется. Плавает, бедный, один в холодном озере, которое вот-вот покроется льдом. Бага-нур словно сочувствует горю лебедя, не донимает его крутыми волнами. Мне и грустно, и радостно. Затих ручей, который гордо шумел, сбегая вниз из глубины леса. Воды в нем почти нет, трава на берегах пожелтела. Но наступит весна, снова зазеленеют деревья, зацветут цветы. Потом придет лето. А Вы? Приедете ли Вы снова в родные места?

Глупая я! Вы не сердитесь! Я часто хожу к озеру и подолгу стою на том месте, где мы с Вами стояли. Я могла бы