Том 2(1). О времени и реке. Роман (начало) - Томас Клейтон Вулф

— Ты так думаешь? — переспросил Старвик помертвевшим голосом. — Хотел бы я тоже так думать.

— А ты что, не веришь в это, Фрэнк? Конечно, лучше иметь какой-то талант, пусть даже небольшой, чем вообще ничего.

— Но, в таком случае, можешь ли ты сказать, — парировал Старвик, — что лучше иметь какого-то ребенка: пусть маленького, слабого, уродливого и больного, как король Ричард сказал о себе, «пришедшего в мир наполовину недоделанным», чем не иметь ребенка вообще?

— Ну нет, я так не думаю. Нет.

— Ты когда-нибудь думал, Юджин, что самый великий враг жизни есть не смерть, но сама по себе жизнь? — продолжал Старвик. — Ты никогда не замечал, что на самом деле злые люди, которые нам встречаются, люди, которые полны ненависти, страха, зависти, злобы против жизни, желающие уничтожить художника и его работы, — это не персонажи, полные сатанинской тьмы, которые уже родились со злокачественной ненавистью к жизни, а люди, которые имели семена жизни в себе и были уничтожены ими? Это те люди, которым было дано достаточно, чтобы получить представление о Земле обетованной — пусть краткое и неполное…

— Но недостаточное, чтобы туда попасть? Это ты имеешь в виду?

— В точку, — ответил Старвик. — Они оставлены в пустыне, обезумев при виде воды, которой они никогда не могут достичь, и все соки их жизни превратились в желчь и горечь, в злокачественную зависть и ненависть. Знаешь, такими бывают старые женщины в маленьких городах и деревнях, с кислыми глазами и отравленной плотью, которые так отравили воздух своими ядовитыми миазмами, что все молодое и красивое и полное радости, что живет там, в итоге заболевает, и умирает, и делается порочным и злокачественным просто оттого, что дышит этим воздухом. Они развратные и бессильные старики этого мира, мерзкие, парализованные существа с маленькими слезящимися глазами, которые ненавидят всех любящих людей адской ненавистью бесплодных евнухов. Которые пытаются уничтожить любовь ненавистью и клеветой, срывающимися с их отравленных языков. И, наконец, они становятся евнухами и в искусстве — люди, которые имеют страсть, но не имеют сил, не в состоянии творить, чья жизнь проходит, мертвая и гнилая, полная ненависти к живым художником и всем живым людям.

— И ты думаешь, что Хортон один из таких людей?

Старвик опять некоторое время молчал, глядя куда-то вдаль через реку. Когда он снова заговорил, то не ответил на вопрос своего спутника напрямую, а только сказал обреченным тоном, в котором по-прежнему едва заметно прослеживалась ирония:

— Боже мой! Юджин! — его голос был так тих, почти не слышен, и полон усталого, но страстного отвращения. — Если когда-либо тебе доведется узнать твою жизнь, как я знаю всю свою жизнь, какая фальшь кроется за сердечным смехом, зависть и злоба за шуточками, неприкрытая ненависть за ироничным взглядом… все эти проклятые, искаженные, ядовитые биения сердца — ужасный страх, подлость и жестокость, стыд лицемерие, притворство и все прочее, которое маскируется за веселой сердечностью и здоровой мужественностью всех хортонов этой земли… — Молодой человек еще помолчал, а затем продолжал тихим, небрежным тоном: — Я был самым младшим в семье из девяти детей. Такие семьи можно найти везде. Я был единственным, так сказать, нежным цветком среди них, — продолжал он с холодной бесстрастной иронией. — Мы не были богаты… Большая семья, куча растущих детей и весьма небольшой доход чтобы поддержать нас. Они были все очень хорошие люди, мои родственники, — сказал он тихо. — Мой отец был начальником небольшого машиностроительного завода, который делал технику для фермеров, а до этого они сами были фермерами: но меня они послали в школу, а после в колледж. Я был самый выдающийся мальчик во всем городке, — снова в его голосе мелькала усталая ирония, — местный вундеркинд любимчик учителей… Возможно, такова моя судьба; иметь сердце художника, его душу, его понимание, его восприятие, но не иметь его силу, руку, которая может облечь в картину или скульптуру, язык, который может выразить словами. О боже! Юджин! Неужели такова будет вся моя жизнь — все, что я знаю и чувствую и что я мог бы создавать, будет мертворожденным, будет гнить в моей душе; я вечно буду волной, которая умирает в середине океана, и никогда не доходит до берега; я буду сильным плечом, для которого никогда не будет стены. Боже мой! Боже мой! Прийти в этот мир наполовину недоделанным, иметь дух художника и не иметь его сил и умений; чувствовать всю невыносимую и невыразимую красоту, тайну, прелесть и ужас этой бессмертной земли — грандиозной Америки — и при этом иметь кожу слишком чувствительную, душу слишком тонкую и редкую, — его голос сделался высоким и горьким, зазвенел страстью, — чтобы описать словами ее жестокость, ее ужас, фальшь, голод, извращенную и искаженную природу ее разочарования и беспокойства и не иметь достаточно силы и выносливости, родиться без кожи, быть вынужденным самому себе делать броню, создавать собственную манеру, строить собственный барьер против всех хортонов на земле…

— И именно поэтому… — начал было Юджин, но потом покраснел и быстро спохватился.

— Именно поэтому что? — переспросил Старвик, поворачиваясь и глядя на него.

Юджин не ответил, но по-прежнему молчал, густо покраснев от смущения, и тогда Старвик рассмеялся и сам сказал:

— Именно поэтому я такой жеманный… нарочито эмоциональный… такой позер… То, что Хортон называет «чертов маленький эстет», поэтому я говорю, действую и одеваюсь именно так…

Его друг еще больше покраснел и пробормотал:

— Нет, я не говорил этого, Фрэнк!

Но Старвик вдруг засмеялся своим заразительным, внезапным смехом и возразил:

— Но почему нет? Почему бы тебе не сказать этого? Ведь это правда. Это действительно так, знаешь ли! — при этих словах его голос воспроизвел те самые манерные, шепчущие, нарочито жеманные интонации. Затем он сказал спокойно: — Каждый человек вырабатывает свою манеру поведения. И у каждого есть на то свои причины. У Хортона его подчеркнуто душевный голос и простецкие повадки скрывают ненависть в его глазах, ужас в его сердце, фальшь и притворство его плачевной, извращенной, мелкой души. У него своя манера, у меня своя: его для прикрытия, моя для брони, потому что моя родная натура была слишком нежной, а моя кожа слишком чувствительной, чтобы противостоять всем хортонам этой земли. И всегда, под всеми нашими манерами и повадками, находится обнаженная человеческая личность… — Старвик опять замолчал, а потом через некоторое время, спокойно продолжил: — Мой отец был прекрасным человеком, но мы никогда не