Том 2(1). О времени и реке. Роман (начало) - Томас Клейтон Вулф

знали друг друга достаточно хорошо. В тот вечер, когда я уезжал в колледж, он серьезно поговорил со мной наедине, он сказал мне, какое огромное место я занимаю в сердцах родителей, как все их надежды связаны со мной, и он просил меня стать хорошим и полезным человеком… хорошим американцем.

— А что ты сказал, Фрэнк?

— Ничего. Да и что тут скажешь… Наш дом стоит на маленьком холме над рекой, — продолжал он все так же спокойно, — и когда отец закончил говорить, я вышел и долго стоял, глядя на реку.

— На какую реку, Фрэнк?

— Там, знаешь ли, только одна река, — ответил он. — Огромная медленная река. Темная и тайная ночная река, вечный поток — непрестанная Миссисипи… Это река, которую я так хорошо знаю, которая есть воплощение всей моей жизни, о которой я никогда не рассказываю. Может быть, ты когда-нибудь, может быть, тебе хватит сил, и если ты… — он остановился.

— Если я что?

— Замолви слово за мальчика, который не смог выступить против хортонов, жителей этой земли, но который когда-то стоял над рекой. И который знал Америку, как любой другой мальчик, родившийся там, знал ее, — он повернулся, улыбаясь. — Если ты когда-либо захочешь сохранить меня в сердце твоем, удержись от счастья на некоторое время и задержи дыхание от боли в этом суровом мире, чтобы рассказать мою историю.

Потом он встал, рассмеялся своим заразительным смехом, и сказал:

— Ну давай, пойдем, что ли.

И они ушли вместе.

Книга третья. Телемах

XXXIX

И снова пришел октябрь; в том году он был резким и скорым; мороз ударил уже в начале месяца, пожег густую зелень на горных склонах, расцветив ее огромными сверкающими пятнами ярких цветов и оттенков, раскрасив воздух резкостью, печалью и радостью — и октябрем. Временами, и часто, — днем было еще тепло, воздух наполнялся древним дремотным светом, послеобеденные часы радовали теплой золотой пыльцой, дымкой; но над всей землей уже носилось предостерегающее дыхание мороза, проникая в души ликующей радостью за всех тех, кто возвращался, и призрачной печалью за всех тех, кто был похоронен, и за всех тех, кто ушел и никогда уже не вернется вновь.

Его отец умер, и теперь ему казалось, что на самом деле он отца никогда и не находил. Его отец умер — и нее же он искал его повсюду, не в силах поверить, что его больше нет в живых, и продолжал верить, что найдет.

Пришел октябрь. В этом году, после долгих лет отсутствия и блужданий, Юджин снова вернулся домой.

Он не мог даже думать о том, что отца больше нет, но он вернулся домой в октябре, и вся та прежняя домашняя жизнь, которую он знал раньше, была странной и печальной, будто сны. И все же он видел ее, всю целиком, в формах бессмертных и ярких; город, улицы, волшебные холмы; простецкие, с характерными бульдожьими челюстями лица людей, которых он знал. Он видел их образы — бессмертные и яркие; и все, что он видел, мгновенно становилось ему знакомым, как лицо отца, и одновременно незнакомым, более призрачным, чем сон.

Их слова доносились до него в своей абсолютной естественности, и все же были печальными, и какими-то затерянными, и странными, как речь говорящих во сне; и в их глазах он видел затерянный одинокий свет, как если бы все они были фантомы, все окончательно потеряны для него, или как если бы он снова побывал на берегах этой великой земли, с горящим сердцем, с криком боли и экстаза, с памятью о невыносимом сожалении и тоске по той славной, ликующей жизни, которую он знал и которая теперь для него навсегда превратилась в бесплотный призрак; никогда, никогда он больше не сможет ее потрогать, схватить, ощутить ее тепло и форму.

Юджин снова вернулся домой, и все не мог поверить, что его отец умер, и думал, что вот-вот снова услышит на улице его громкий голос, увидит, как отец шагает к нему через центральную площадь, меряя землю широкими шагами своих длинных костлявых ног. Каждый раз, когда он поворачивал за угол, он неосознанно ждал, что сейчас обнаружит отца там, за углом или что увидит, как отец возвращается в сторону дома, неся огромный куль мяса и другой еды; он приносил им не только эту еду, но и ощущение вечной непоколебимой безопасности со всей своей силой, и властностью, и страстью. Отец снова и снова приносил с собой ревущие горящие послания, разводя в камине сильнейший огонь, который прочищал и потрясал закопченное отверстие дымохода своим невероятным сиянием. Отец снова и снова давал им торжествующее знание о том, что хорошие дни, волшебные дни, золотые дни снова настанут в их жизни и что этот сказочный, призрачный мир, в котором они живут сейчас, может мгновенно пробудиться, как это было когда-то, наполниться живым ощутимым теплом и славой земли. Если бы только отец мог вернуться, чтобы оживить все это, чтобы снова дать всем им жизнь!

Так что Юджин не мог даже думать о том, что его отец умер, и все же это был октябрь, и в этом году он снова вернулся домой. А ночью в доме его матери он лежал в своей постели в темноте, слушая, как ветер шелестит сухими листьями по пустой мостовой и разносит далекий лай собаки. Он ощущал темное время суток, странное время, таинственное темное время, как оно течет и обволакивает его; он вспоминал свою жизнь, этот дом и миллионы странных тайных видений времени, темного времени, думая, ощущая и снова думая: «И снова пришел октябрь, октябрь пришел, пришел октябрь… Я снова вернулся домой и узнал, что мой отец умер… и это было время… время… время… Куда мне идти теперь? Что я должен делать? Ведь снова пришел октябрь, но из той жизни, которую мы знали, исчезли все чувства, вся полнота, и мы окончательно потерялись…»

Ураганный ветер ночью сотрясал дом — старый дом, дом его матери, где Юджин видел, как умирает его брат. Старые двери шатались и скрипели в темноте, темнота обвивалась вокруг дома, темнота заполняла их изнутри, заходила в дом ночью; она перемещалась мимо них, мягко, незаметно, но ощутимо, волоча за собой тысячи тайных знаков скорбного времени и воспоминаний. Она ползла вокруг него, пока он лежал в кровати в комнате, расположенной прямо под комнатой умершего брата, в темноте, в то время как ураган сотрясал дом в конце