Том 2(1). О времени и реке. Роман (начало) - Томас Клейтон Вулф

булькает желоб водостока, и мокрый хлюпающий звук, как будто сглатывает гигантское горло всей нашей огромной земли, утоляющей жажду, которой она томилась еще с мая; я слышал скорбное молчание реки в октябре. Горные потоки пенятся и бушуют в своем неумолимом, неостановимом падении; вымытая из недр глина падает, и растворяется, и тает, и кружится в водовороте по ночам; змея свивается в холодные блестящие кольца под листьями папоротников, с которых струятся капли; вода с ревом проносится вниз мимо мельницы единым чистым потоком, с поверхностью гладкой, как лист, с ровным, монотонным, похожим на шум ветра, гулом. А ночью, в темноте, река течет мимо нас к морю.

Гигантская пасть медленно пьет землю, пока мы спим: подмытые берега обваливаются и крошатся в темноте, почва падает и растворяется в приливе, огромные рога трубят в сердце ночи, огромные корабли причаливают в устье реки… И вот она, почерневшая от нашего мусора, мутная от нашей грязи, богатая, роскошная, красивая и бесконечная, как сама жизнь и как все живущее, — течет река, темная бессмертная река, воплощающая в себе странное трагическое время, течет мимо нас… мимо нас… мимо нас… — к морю. Все это было на земле, и такой порядок будет сохраняться всегда. Но ты ушел, наши жизни разрушены и сломаны ночью, наши жизни подмыты и осыпались, как обваливающиеся берега реки, наши жизни несутся в водовороте по направлению к морю и ко тьме, и мы потеряны, и останемся потерянными, если ты не вернешься, чтобы снова вернуть нас к жизни. Вернись же к нам, отец, бессонной ночью, приди к нам, как ты всегда приходил, принеси нам непобедимую поддержку своей силы, сокровище твоей безграничной щедрости, колоссальный масштаб твоей жизни, собери воедино все утраченные и сломанные вещи на земле и преврати их в золотую песнь торжества и радости. Вернись к нам, отец, когда ветры воют в темноте, ведь снова пришел октябрь и принес с собой грандиозные пророчества о смерти, жизни и ноше тех людей, которые вернутся. Ибо мы разорены, потеряны, разрушены, и если ты не вернешься, то наши жизни, как гнилые пустые шкурки, закружатся в водовороте по направлению к морю и ко тьме.

Вот так, думая, ощущая, говоря, он лежал в доме своей матери, и в этом доме не было ничего кроме тишины и живой, движущейся темноты. Гроза сотрясала дом, сильнейшие ветра обрушивались на него, и он знал, что его отец уже никогда не вернется и что вся та жизнь, которую он знал, теперь утрачена, сломана и стала не более чем сном.

XL

На протяжении всего этого последнего октября — последнего октября, который Юджин провел у себя дома, — он с отчаянием и безумной надеждой день за днем ждал письма. Это должно было быть одно из тех волшебных писем, которых так ждут молодые люди, которые должны мгновенно принести счастье, славу, победу, то есть все то, о чем тоскуют и чего жаждут их души и сердца, и которые никогда не приходят.

Каждое утро он вставал с бьющимся сердцем, дрожащими руками и трясущимися губами. Потом, будто заключенный, который лихорадочно надеется на чудесное сообщение о помиловании, которое непременно должно прийти в этот день, он ждал прихода почтальона. И когда тот приходил, даже когда он еще не доходил до дома, в тот момент, когда Юджин слышал его свисток, юноша бросался на улицу, буквально вырывал почту из крепких рук ошалевшего почтальона, и начинал копаться в ней, как сумасшедший. Он искал то самое письмо, которое наконец-то возвестит о том, что он достиг счастья, славы, сияющих высот успеха. Ему было двадцать два года, он был безумен и глуп, но все юноши мира в его возрасте, наверное, были такими же.

Затем, когда становилось понятно, что замечательное письмо опять не пришло, его сердце падало куда-то в пятки, будто наполненное свинцом; день мгновенно терял всю свою яркость, золото и музыку, и он топал обратно в дом, бормоча себе под нос, будто заболевая от отчаяния и страданий, и думая, что теперь, конечно же, его жизнь точно кончена. Он не мог есть, спать, стоять, сидеть, отдыхать, разборчиво говорить, оставаться спокойным более пяти минут. Он уходил бродить, непрестанно говоря сам с собой: сначала вокруг дома, потом выскакивал в город, слонялся вверх-вниз по главной улице, останавливаясь, чтобы поболтать с бездельниками у аптеки; потом взбирался на все холмы и горы вокруг города и взирал на него сверху вниз с видом ужаса и неверия. Все казалось кошмарным, похожим на сказку, нереальным. После его долгого отсутствия и возвращения, город и все люди в нем казались ему и столь же хорошо знакомыми, как лицо родной матери, и одновременно столь же чужими, как дурной сон. Казалось, он не способен вернуть свою жизнь, или хотя бы наполнить ее какой-то осязаемостью, телесностью: он был человеком, который видит свою молодость во сне. Кроме того, ему казалось, что город в его отсутствие как-то съежился, стал маленьким, хрупким, похожим на игрушечный. Он дошел до того, что, когда шел по улице, порой думал, что может пробить локтем стену, как будто стены были бумажные, или снести какое-нибудь здание, как если бы оно было сделано из соломы.

Затем он спускался с холмов и снова шел в город, отправлялся домой и продолжал сновать, бормоча себе под нос, по дому, который теперь был таким же реальным-нереальным, знакомым-чужим, как и весь город, и его жизнь, казалось, проходила там, как сон. Затем с воспрянувшей надеждой и бьющимся сердцем он начинал ждать следующей почты; и, когда почтальон приходил, но без письма, все эти бешеные метания и бормотания начинались сначала.

Его семья видела безумный свет в его глазах и бессмысленных движениях, слышала признаки помешательства в нечленораздельной речи. Он чувствовал, как они шептались; и иногда, поднимая глаза, он видел, как они смотрят на него и их лица полны тревоги и изумления. И все же он не думал, что сошел с ума, хотя и подозревал, как выглядит в их глазах.

Тем не менее в течение всего этого периода безумия и отчаяния его семья была так добра и терпима, как никто другой на земле.

Его мать все это время относилась к нему с мягким сочувствием, сообразно своей сильной, полной надежд, нерешительной, раскидывающей щупальца и плетущей паутины натуре, как она любила — уходить в себя, тянуть время, колебаться и никогда не принимать решения, но снова и снова ткать паутину