Рассказы монгольских писателей. Том первый - Дашдоржийн Нацагдорж

— Ну, а что же дальше? — спросил один из шоферов. — Расскажите, мамаша.

— Да. Да, расскажите, просим вас, — зашумели гости.

— Ну, а дальше рассказывать, почитай, нечего. Из аймачного центра приезжали к нам милиционеры, искали бежавшего из тюрьмы преступника. Видно, этот, на пегой кобыле-то, и был беглец. Отчаянный, говорят, был бандит. Милиционеры рассказывали, что по пути встретили человека на гнедом коне. Одной рукой он прижимал к себе маленькую девочку, другой прикрывал лицо, будто утирал слезы. «У меня, — сказал он милиционерам, — жена умерла. Дочь вот осталась сиротой». Они поверили ему, не узнали преступника. Выходит, он-то и украл нашу девочку, чтобы легче было скрыться. Меня не оставляет надежда, что не сделал тот бандит нашей малышке ничего дурного, не бросил ее где-нибудь в степи, а оставил и каком-нибудь аиле по пути. И все-таки сомнение гложет — всего ведь можно ожидать от человека, убившего коня, на котором он ехал. Решили мы тогда поехать тем же путем, где проезжал преступник, порасспросить в аилах, может, кто знает что о девочке. Да тут муж мой заболел и не смог поехать. Потом он умер, а нам — где уж тут заниматься поисками.

Старушка снова вздохнула:

— Теперь мой Яндак ехал взрослым. И если жива дочка, то кому как не брату разыскивать ее. Теперь только на него и надежда вся. А мне уж годов немало. Правда, я еще работаю, дою коров, помогаю, как могу, — все людям польза. Ко мне в нашем объединении относятся хорошо, уважают, заботятся. Вот и теперь уехала я сюда, хозяйство свое на соседей оставила. Правда, скота своего у меня немного — людям не в тягость. Вот и вся история.

Должин отерла проступившие слезы.

Чтоб ее подбодрить, еще раз предложили выпить за здоровье тетушки Должин. А шофер Того сказал:

— Не печальтесь, отыщется ваша дочка. Теперь не то что человека, ягненка — и того в два счета разыщут. Надо напечатать объявление в газете, заявить в милицию, в суд. Непременно найдут.

— Что-то мы приуныли, — сказал кто-то. И пир снова пошел своим чередом. Гости затянули песню, чокались, пили, кто водку, а кто кумыс.

Вдруг в юрту вбежал взволнованный мальчик.

— Там, у коновязи, дядюшка Санжил без памяти лежит.

Все высыпали на улицу, подняли Санжила, внесли в юрту, уложили. Вскоре Санжил ожил, пошевелился — он приходил в сознание. Лицо у него было пепельно-серое, в глазах стояли слезы. Волосы растрепались, лоб и щеки в царапинах. Дышал Санжил тяжело, прерывисто, его била дрожь. Того и гляди, опять сознание потеряет.

— Ой, худо мне, — с трудом выговорил он.

— Ничего, пройдет. Это, наверное, от вина.

Санжил глубоко вздохнул, отпил немного холодного чаю и, запинаясь, сказал:

— Вот поеду в Улан-Батор — надо будет показаться хорошим врачам. Завтра же и поедем вместе с Олзвой. А вернемся, тогда и решим, как со свадьбой.

— То есть как это решим? Ведь свадьбу-то уже играем, — прошептал кто-то Санжилу на ухо. Тут вперед решительно выступил Яндак.

— Мы с Олзвой вдвоем проводим вас в город.

Санжил, ни слова не говоря, пристально смотрел на Яндака. Одна из женщин воскликнула:

— Да он рехнулся, наш дядюшка Санжил.

Тот рассеянно взял рюмку, выпил.

— Ну-ка, доченька, помоги мне.

Опираясь на руку Олзвой, он вышел из юрты. Все смотрели, как они стоят в отдалении, опершись о столб коновязи. Вдруг все услышали, как вскрикнула Олзвой. Яндак бросился узнать, в чем дело. Олзвой лежала без чувств. Возле нее суетился Санжил, его опять била дрожь. Теперь в юрту внесли и уложили Олзвой. Отца тоже пытались уложить, но он решительно отстранял всех. Гости волновались.

— Вот что наделало вино, отрава-то какая!

— Надо бы позвать врача.

Один из гостей уже побежал за доктором. Другие осторожно растирали грудь Санжила. Женщины хлопотали вокруг невесты.

— Ему надо горячего чаю, — сказал кто-то.

Женщины торопливо разогрели чай, дали Санжилу. Но он не стал пить и все так же стоял, схватившись за сердце. Когда боль немного отпустила, он сказал:

— Друзья мои, вы все очень хорошие, добрые люди. Но один среди вас — волк в человеческом образе. И этот волк — я.

Пораженные, все зашумели. Но Санжил твердо сказал:

— Я не пьян и не сошел с ума. Я — подлец. Когда-то в юности я нищенствовал, потом принялся за воровство. Многим добрым людям принес я зло. Все это я долгие годы хранил в тайне. Вот и вы все тоже не знали, что я за человек. А теперь решил я рассказать о всех своих недобрых делах. Однажды угнал я десятка два коней из табуна писаря Дандара, продал их да и засыпался. Меня арестовали и посадили в тюрьму. Мне удалось бежать, прихватив коня. И чтобы меня не узнали по краденому коню, прирезал я в одном месте ту пегую кобылку, а себе взял гнедого, что пасся возле кучи аргала. Заодно прихватил и девочку, сидевшую рядом, она была вся в слезах. Мне повезло в тот раз, я скрылся от милиции. А вы даже и не подозревали, какой перед вами подлый человек!

В этот момент из рук старой Должин выскользнула пиала с кумысом и разбилась. А Санжил продолжал:

— Девочка, которую я увез тогда, вот она — Олзвой. Я и не подозревал, что выдаю замуж сестру за брата. Но этого допустить нельзя. Поэтому я и открылся перед вами. Какой же я подлец! Что я наделал! Ведь тебе, Яндак, никак нельзя взять в жены Олзвой, раз она твоя сестра!

Все застыли в изумлении, никто не мог вымолвить ни слова. Раньше всех очнулся Яндак. Схватив со стола нож, он бросился на Санжила.

— Убью грязного вора!

Но Того удержал его:

— Опомнись! Возьми себя в руки! Колдобины бывают не только на дорогах, они и в жизни встречаются.

Старая Должин сидела молча, с неподвижно застывшим взглядом. Потом встала, подошла к лежавшей без сознания Олзвой, приподняла ее голову. Гости заспорили: одни обвиняли Санжила, другие оправдывали его. Спорщиков остановил сам виновник всей этой кутерьмы:

— Вот Яндак говорит, что убьет меня, и он прав. Я не хочу мозолить глаза людям, я сам себя убью. Наконец-то мать нашла свою пропавшую дочь, а брат встретился с сестрой. Пусть сопутствует им в жизни счастье. А я — человек конченый. Мне остается лишь умереть. Как говорится, «в золотом дворце паршивому псу не место». Я словно заноза на теле или бельмо на глазу. И уж я сделаю,