Рассказы монгольских писателей. Том первый - Дашдоржийн Нацагдорж

— Может, это и так. Только Шарав и Норов ругаются по пустякам. Я расскажу, если уж вам так хочется. Тогда и увидите, что все это ерунда, — сказал старик и начал рассказ:

— Шарав — серьезный и добрый человек. Норов — серьезная и работящая женщина. Оба вполне хорошие люди. До вступления в объединение жили в среднем достатке: было у них около сотни овец, пара десятков коров, несколько табунов. Сейчас у них тоже есть личный скот, и в объединении оба хорошо работают. Только между собой немного не ладят. Вот и доходят об этом слухи до партийной ячейки.

Первый раз они поспорили, когда организовывалось объединение. Шарав говорил: «Будем вступать», Норов сказала: «Не будем». Такие споры тогда почти в каждой семье были. Шарав убеждал жену: «Все идут в объединение. Я — член партии, пропагандист, должен бы вступить самым первым и показать пример, как работать с землей. Работа эта только кажется легкой. И вообще без коллективизации дальше жить нельзя». Его слова были бесспорной правдой. Но Норов стояла на своем: «Я в объединение не вступлю. Еще заберут всех коров — дети без молока останутся». Тоже возразить трудно — она говорила то, что думала. Когда они потом вступали в объединение, Норов половину скота не отдала — тогда впервые их и разбирали на партячейке. Шараву поручили в трехмесячный срок перевоспитать жену. Перевоспитать Норов он не сумел, бросил ее и нанялся на лето сторожить картофельное поле. Целое лето он, конечно, не выдержал, с трудом дотянул месяц, бросил все и начал шататься без дела. Норов испугалась, что муж попадет в тюрьму, и сама выходила тот картофель. Осенью она собрала замечательный урожай. Я одним из первых ел эту картошку. В конце концов Норов прославилась как отличный овощевод, и ее фотографию поместили в нашей стенной газете.

На следующий год руководство объединения решило организовать сенозаготовки. Никто из молодежи заниматься этим не захотел. У нас ведь там трудно — места кумысные. По обычаю, в летние месяцы хозяйством занимаются женщины. А мужчины этого и не касаются, пьют кумыс и ходят хмельные. Так уж у нас издавна повелось. Шарав был особенный любитель кумыса. Придет домой, переоденется, смешает водку с кумысом, возьмет хорошего коня и поехал по аилам. На сенокос и не заглядывает.

Когда муж приходил домой, Норов начинала ругать его: «Что ты за человек? Сам требовал вступать в объединение, а теперь работать не хочешь, косить не идешь». — «Я боролся за объединение, когда его еще и в помине не было. Ты его ненавидела, я заставил тебя полюбить его», — насмехался Шарав. «От твоих шуточек да прибауточек прибыли не будет. Давай я пойду косить, а ты сиди дома, нянчи ребят». — «Съезжу, пожалуй, в магазин. Нет ли там детских сапожек», — говорил Шарав, выпивал несколько чашек кумыса, садился на коня и исчезал.

В то время партийным секретарем был Цодол. Он и заставлял, и убеждал идти на покос — все без толку. Если и набиралось несколько человек, они только делали вид, что работают, и, едва на небе появлялось облачко, разбегались кто куда.

Цодол был человек неглупый и со смекалкой. Он собрал женщин и разъяснил им: «Сейчас не заготовим сена — зимой весь скот передохнет. Нужно косить до глубокой осени. Давайте подумаем, как заставить работать всех любителей кумыса и водки? Объединение и партийная ячейка просят вас помочь».

Женщины согласились с Цодолом, причем Норов принимала в этом собрании самое активное участие. Они постановили: «До окончания сенокоса не давать ни одному мужику даже нюхнуть кумыса или водки». Надеялись так заставить мужчин отказаться от ежедневных гулянок. Конечно, они не собирались совсем запретить своим мужьям пить кумыс.

Вскоре после этого Шарав явился домой с десятком приятелей, похваляясь кумысом, который готовит его жена. Мой младший брат, Пунцаг, тоже был там, он-то мне и рассказал. Норов дала им по чашке кумыса и сказала, что больше нет. Гости удивились, почему это она наготовила так мало?

«Не успеваю одна выдоить как следует кобылиц. Может, вы мне поможете?» — предложила она.

Конечно, никто не захотел возиться с дойкой, а потом пить еще не закисшее молоко.

«Ну ладно, вари мясо, Норов», — приказал Шарав. «Хорошо», — ответила жена.

Вскоре в большом котле что-то забулькало — у мужчин аж слюнки потекли. Норов поставила перед ними миску картофеля, полила сверху сливками и сказала: «Угощайтесь!» Еда была вкусная, но гости настроились на мясо, поэтому их лица разочарованно вытянулись.

«Мы не овцы и траву не едим», — рассердился Шарав. «Ты же овощевод. И не любишь картошки?» — «Мы не свиньи и не курицы, чтобы питаться травой. От этой пищи и жиринки не прибавится», — поддержали приятели Шарава.

И все-таки попробовать новой еды им хотелось… Вскоре миска была чистая… Наш Пунцаг очень смеялся: «Ворчали, ворчали, да и прикончили…»

«Давай водки!» — потребовал Шарав. «Водки нет», — ответила жена. «В коричневом сундуке есть несколько бутылок. Давай ключ». — «Потеряла его».

Мужчины разозлились, сели на коней и поехали пить кумыс к Доржу. Норов вышла их проводить и сказала: «И у Доржа вы ничего не получите». «Это еще почему?» — взвился Шарав. «Как почему? Мы, женщины, постановили до окончания сенокоса не давать вам ни водки, ни кумыса. Кончайте покос — будет вам и то, и другое». — «Ах так, они, видите ли, постановили не давать нам кумыса. Ну а мы постановляем, что будем пить его! Поехали к Доржу!» — крикнул Шарав.

О том, что это решение не самих женщин, а партийной ячейки, они как-то недослышали. Приехали к Доржу. Его жена не только кумыса, но и картошки не поставила. Так же безуспешно ездили они и по другим аилам. Все женщины твердо стояли на своем: никакого кумыса, пока не будет сена. Компании не оставалось ничего другого, как разойтись по домам.

Шарав пошел косить — сверху на него жал Цодол, сбоку — жена. Впрочем, и другие мужчины не отставали, до поздней осени ходили на покос. А все женщины получили от руководства почетные грамоты… Так наши женщины одержали верх над мужчинами. Шарав — добрый, незлопамятный человек, а под влиянием жены и работать стал хорошо. От природы он прекрасный табунщик, любо посмотреть, как он заарканивает необъезженных коней.

Было время, когда никто не хотел косить, ну и не косили. Даже скошенное сено бросали на волю ветра, так оно и валялось на земле. Совсем недавно научились ценить его. Теперь-то мы понимаем: есть сено —