Рассказы монгольских писателей. Том первый - Дашдоржийн Нацагдорж

пугались и убегали, а вдогонку им летел холодный, неприязненный смех, похожий на карканье, от которого старик потом долго кашлял и утирал слезы. Затем он доставал из-за голенища трубку, с которой не расставался многие годы, набивал ее крепким табаком и раскуривал. За долгий век повидали эта трубка такое, что иному и во сне не приснится!.. Покурив, старик извлекал из-за пазухи плоский, похожий на табакерку пузырек, опорожнял его в несколько глотков и спал до зари, прижимая к груди берданку.

Вернувшись утром домой, он брал немного воды и без мыла умывался. Полотенцем ему служила тряпка, которая годилась разве для того, чтобы прихватывать ею кастрюли. Неудивительно поэтому, что руки у старика всегда были грязными, а лицо — все в черных угрях, словно иглой истыкано; морщины врезались в кожу так глубоко, что казались нарисованными. Что и говорить, лет старику было немало. Но не из-за дряхлости лицо его казалось таким неприятным: было что-то отталкивающее и в красном кончике его носа, и в плеши на темени, и в хищном взгляде. Кто бы узнал теперь в этом старце бывшего шаби по званию, писаря по профессии, прозванного когда-то мангой, чудовищем? Какой девушке могло прийти в голову, когда она шла мимо магазина, что этот безобидный сторож был когда-то жестоким чиновником, сластолюбцем, охочим до женщин! Сидит старичок и прижимает к себе такую же древнюю, как и сам он, старушку берданку, которая, почитай, лет тридцать уже не стреляла. И если изредка он встречал какую-нибудь ветхую чавганцу, в молодости побывавшую в его цепких объятиях, она не признавала его. А если бы и признала, все равно не вспомнила бы, кем он был, подумав при этом, что и сама она стала старой и беззубой, и уже никто ее не узнает.

На работу Доог приносил за пазухой водку в пузырьке из-под одеколона и, когда пустели ночные улицы, высасывал ее и погружался в сон.

Собираясь однажды на дежурство, старик заметил, что небо хмурится и ночь обещает быть ненастной, по этому случаю он еще дома изрядно выпил, и когда уселся на крыльце магазина в своей обычной позе, то ощутил вдруг тяжесть во всем теле. Руки и ноги стали непослушными, а берданка показалась тяжелой, словно пушка, когда он попытался сдвинуть ее с места. «Неужели смерть моя пришла?» — подумал старик, прислушиваясь к неровным ударам сердца, и тут же вспомнил про деньги — десять тысяч тугриков, зашитых в войлочный тюфяк в его драной юрте. Умрет он сейчас, и все его богатство достанется какому-нибудь мерзавцу. Ведь нет у старика ни жены, ни детей, ни друга. Его жизнь давно уже как бы поделилась на две части — ночь лежит он на тюфяке с тугриками, словно собака на сене, другую ночь сидит сторожевым псом на крыльце магазина, прижав к себе старую берданку. И вот пришла к нему смерть. Он с трудом приподнял отяжелевшие веки, — вокруг было пустынно и тихо, — дрожащей рукой достал из-за пазухи флакон, выпил водку, всю до последней капли. По желудку разлилось приятное тепло. Тогда старик припрятал порожний пузырек, закутался поплотнее в доху и, обняв берданку, застыл, не шевелясь. Доог уснул, и приснился ему страшный сон, будто приближается к нему процессия, слышен тяжелый топот множества ног и знакомый звон: так звенели только цепи и кандалы. «Что это еще за шествие среди ночи?» — удивился Доог и хотел протереть глаза, но вдруг почувствовал тревогу, а потом страх: в первой шеренге он узнал пятерых аратов, закованных в колодки, с железными наручниками. Косы у них были срезаны, головы кое-как перевязаны тряпками, на лицах виднелись кровоподтеки — следы побоев деревянными подошвами. Сквозь лохмотья просвечивали изможденные тела в ранах и ссадинах. «Как же так, — силился вспомнить Доог, — их ведь замучили насмерть, всех пятерых… Это было при богдо, я тогда еще получил низший чиновный титул… Вины за аратами, разумеется, не было, но в чем не признается человек под пытками!»

За аратами плелись оборванные старухи, в ветхих гутулах, со всклокоченными волосами; некоторые женщины вели за руку совсем голых ребятишек, одна несла на руках младенца, настоящего заморыша — кожа да кости. Напрасно тянулся ребенок к материнской груди — палачи отрезали ей грудь, и ребенок, не в силах кричать, беззвучно плакал. Когда женщина проходила мимо магазина, малыш обнял ее за шею, указал ручонкой на Доога и скривил губы. Следом за женщиной шла старуха, Доог сразу ее признал, и от страха лицо у него пошло пятнами. Он хотел было вскочить и бежать, но словно прилип к крыльцу, даже пальцем шевельнуть не мог.

В этой процессии все были ему знакомы… Пятерых убитых сбросили под мост Хеваджры, откуда же они взялись? Чтобы не видеть их, старик уставился в землю, однако кошмарное видение не исчезло. Сколько лет минуло с той поры? Много, несколько десятков. Он тогда всеми силами старался выслужиться, прослыть ревнителем законов. Рук, бывало, не жалел, выколачивая из арестованного признания, да еще приговаривал: «Твое упорство крепче железа, но закон и железо расплавит. Все одно — признаешься». И радовался, когда удавалось вырвать признание у ни в чем не повинного человека, вконец измученного пытками. Князья ценили усердие Доога. Потом власть Цинской империи пала, но и в годы правления Многими Возведенного все шло по-старому: Доог участвовал в подавлении мятежа пятнадцати охранников, вел дознание, сам вершил суд и расправу… И только народная революция положила конец его карьере. Спасаясь от народного правосудия, Доог бежал на далекую границу, а позднее, когда не стало феодалов, которым он служил верой и правдой, вернулся в город, нанялся сторожем в магазин и, выдавая себя за инвалида, жил тихо, неприметно. И вот среди ночи все его прошлое предстало перед ним, будто озаренное блеском молнии.

…Нескончаемой чередой тянулись мимо Доога его жертвы — забитые насмерть, умерщвленные в ямах, расстрелянные у Желтой скалы, умершие в сырой и вонючей темнице «Прочного подземелья». Вдруг он увидел свою мать, услышал, как постукивает о мостовую ее палка. Она явно стыдилась сына и посматривала на него косо, с упреком. Вот старуха подняла палку и погрозила Доогу. «Признаешь нас, чудовище Доог? — задыхаясь от кашля, спросил какой-то старец, — это ты убийца наш…»

«Правда ваша», — прошептал помертвевшими губами пригвожденный к месту сторож. «Это ты пытал нас всеми десятью пытками!» — услышал Доог голос молодого арата. Его красивое тело было обезображено язвами и ранами. Обливаясь холодным потом, сторож стал звать заведующего магазином: «Эй, дарга, дарга-а! Прогони их!» Но никто не откликнулся. Доог кричал до хрипоты и