Рассказы монгольских писателей. Том первый - Дашдоржийн Нацагдорж

Но сердце его тут же сжалось: никогда, никогда больше он не увидит той, что еще при жизни завоевала души и вошла в сказания своего народа. Воспоминания о невозвратной утрате нахлынули на него с новой силой, могучие руки ослабели, пальцы разжались, и в тишине гэра струя воздуха с шумом вышла из оставленных мехов, как вздох печали.

Ученик бесшумно поднялся, чтобы сменить мастера. Мехи ожили. Дрожащей рукой мастер поднял серебряную крышку с пиалы и налил себе чай, настоянный на мускатном орехе и других пряностях. Стерев с лица пот, он сделал глоток. И напиток, приготовленный учеником, снова напомнил ему об ушедшей.

— Я должна уйти от вас, любимый, — сказала она ему накануне его неожиданного отъезда на юг по делам службы. — Мне незачем жить осиротевшей и одинокой среди этих бритоголовых монахов. Ваши учителя и их послушники ненавидят меня, я не хочу испытывать мук ада, которые они так красочно описывают.

Он молчал, и тогда она высказала ему то, о чем не решалась сказать раньше.

— Поверьте мне, я говорю вам то, что думаю. Вероятно, ступени пути, завещанного его святейшеством Дзонкапой, действительно прекрасны. Своим умом, умом обыкновенной женщины, я воспринимаю его глубокие истины. Но их отвергает мое сердце. Следуя пути Всепобеждающего, я должна отказаться от вас, вырвать из сердца самого близкого мне в этом мире человека. Но как я могу отречься от вас, любимый? Пусть ко мне, ничтожному существу, снизойдут все гении-хранители Святого Закона, пусть они одарят меня своим неизреченным милосердием, быть без вас я не смогу. Больше мне ничего не нужно — ни пути к просветлению, ни Будд, ни Бодхисатв. Если они правда существуют, я искренне верю, что они поймут меня, снизойдут ко мне, простой женщине, в своем мудром всепрощении. Перед всеми чистыми и нечистыми духами моих предков я не скрываю своей любви к вам, не скрываю счастья оттого, что нахожусь рядом с вами. Тысячеокие, всевидящие, они давно заметили, что мои глаза обращены только к вам. Они не должны презирать меня, не должны ненавидеть за то, что я люблю вас. Ведь когда-то они сами были такими же живыми существами, как и я, в их жилах тоже текла теплая кровь, когда-то и они существовали во плоти и кости, значит, и чувствовали так, как чувствую я. Должны же они понять, что со мной происходит! Пусть они теперь бесплотны, пусть вкушают лишь запахи той пищи, что едим мы, но они поймут меня, должны понять!..

Сказанные ему при прощании, эти слова любимой всплыли в памяти Ундур-гэгэна. Неужели он снова слышит ее голос, милый и неповторимый, так радовавший всегда его слух? Ему вдруг показалось, что ее нежные руки коснулись его разгоряченного лба и обмахивают легким, как паутинка, шелковым платком.

Открыв глаза, он понял, что это задувает в тоно прохладный вечерний ветер. Ученик по-прежнему сидел в напряженной позе возле мехов, мерными движениями раздувая в печи огонь. Научившийся понимать каждый жест мастера, юноша насторожился. Едва заметным кивком головы мастер дал ему понять, что сплав готов. Прошло еще несколько томительных минут. И вот расплавленная струя металла потекла в форму. Ее звонкое журчание говорило обоим, что все идет хорошо. Их лица засветились радостью, напряжение и усталость сняло как рукой.

Вскоре в зазоре формы показался металл. Еще минута, и на поверхности бронзы появились едва заметные морщинки. Готово! Отливка закончена! Отойдя к столику, ученик достал из-за пазухи выточенную из черного эбенового дерева чашку, налил в нее чай и стал пить маленькими глотками, вытягивая губы, чтобы не обжечься.

Мастер тоже отпил несколько глотков. Затем потянулся рукой за колокольчиком, стоявшим на сундуке, и позвонил. Снаружи послышались шаги. Вошел джама, повар, неся умывальный таз и кувшин с водой. Опустив таз на землю, он встал у притолоки, держа кувшин наготове. Мастер снял фартук, вымыл руки, лицо и отошел в сторону, уступая место ученику. Пока он отдыхал после работы, джама молча вынес умывальный таз и вернулся с блюдом мяса и миской рисового супа. Подав ужин, он так же бесшумно исчез.

За ужином мастер ел мало. Пододвинув блюдо со снедью ученику, он поднялся было, но ученик его опередил и сам налил мастеру чай, в знак почтения держа чайник обеими руками.

— Вы сегодня мало ели, учитель.

— Я сыт. А тебе надо поесть, — ласково ответил мастер. Взглянув на юношу, он вспомнил, что за этот же столик они садились ужинать втроем. И снова гэр показался ему постылым, неуютным без той, что вносила в него радость и свет.

В памяти всплыло лицо вышедшего встретить его после возвращения из поездки храмового владыки главной ставки. Темное, словно сандаловое дерево, изрезанное морщинами, оно сияло. Владыка ликовал. Но что-то зловещее было во взгляде этого тибетца. Его тонкие, темно-лиловые губы разжались, обнажив желтые зубы, жабий рот осклабился до ушей. Никогда еще не кланялся ему владыка так подобострастно. Очевидное злорадство на лицах монахов, обступивших владыку толпой, лишь подчеркивало глубокую печаль ученика, стоявшего перед мастером в почтительном поклоне. Предчувствие непоправимого несчастья пронзило сердце Ундур-гэгэна. Он понял, что произошло самое страшное. Откинув ковровый занавес, он перешагнул порог своего гэра, и первое, что бросилось ему в глаза, была книга на осиротевшем ложе: древняя рукопись на пальмовых листьях, некогда принадлежавшая ученому-тибетцу из Страны Снегов Джанчубдземо, учителю Дзонкапы, доставшаяся после него любимому ученику Всепобеждающего, Хайдубу.

Этикет, строгий и незыблемый, требовал, чтобы в знак приветствия были произнесены положенные слова мира и подан чай. Это было сделано, и мастер спросил:

— Когда она скончалась? Где ее останки?

— Три дня тому назад, — невозмутимо ответил владыка.

— Где ее останки? — повторил вопрос Ундур-гэгэн.

— По обычаю нашего народа, их отнесли в горы и там оставили, — елейно прозвучал ответ тибетца, ненавидевшего покойную.

— Вы же знали, что я вот-вот должен вернуться! Почему не подождали меня?.. Коня! Вы покажете мне место, где она лежит?

Тибетские монахи из свиты владыки растерялись. Сановные, они привыкли ездить степенно, на смирных лошадях, поддерживаемые и оберегаемые в пути слугами. А тут им были поданы горячие степные скакуны! Не дожидаясь, пока они усядутся на коней, Ундур-гэгэн поскакал вперед, спеша к указанному месту.

Не смея отстать от него, монахи трусили позади, еле держась в седлах. Еще издали Ундур-гэгэн увидел, что птицы и звери растаскали по клочьям тело умершей. И только подъехав ближе, он заметил в траве ее правую руку. Не тронутая зверем, она выглядела в лучах солнца девически прекрасной, живой и словно еще теплой. Соскочив с коня,