Рассказы монгольских писателей. Том первый - Дашдоржийн Нацагдорж

так обессилел, что не мог поднять руку и вытереть лицо; пот заливал ему глаза, но процессию он почему-то хорошо видел. Вот появились замученные им во времена гаминов. Одни шли молча, обратив к палачу посиневшие лица, другие так и сверлили его обезумевшим взглядом. «Взгляни на нас, чудовище! Ты при бароне обрек нас, невинных, на нечеловеческие муки», — кричали третьи с простреленными головами и заломленными за спину руками. Совсем еще юный парнишка показывал сторожу то одну, то другую ногу с обожженными подошвами. На обнаженной спине — синяки от ударов прикладом, зубы — все выбиты. Доог вспомнил, что это он выбил пареньку зубы, и фальшивая косичка на его макушке затряслась. Дослужившись до тайджи, он пытал этих несчастных по приказанию барона. А вот баронский прихвостень Сипайло. У него узкий череп с седлообразной впадиной. Он, словно дьявол, вырос из-под земли, распространяя запах самогона. «Ты что здесь торчишь? — прохрипел Сипайло. — Вместе дела творили, вместе и отвечать должны. Ха-ха-ха! Чего нам раньше не хватало? Деньги, водка, бабы — все было! А теперь собирайся, пойдем! Не хочешь? Ведь все равно не отвертишься!»

С холодным смехом Сипайло отошел от крыльца. Доогу показалось, что пот прошиб его до самых костей. И вдруг он услышал заунывную музыку. Послышались удары в барабан, в который бьют при заупокойных службах. Доогу показалось, что это бьется его собственное сердце. Появился катафалк, обтянутый черно-красной тканью. На катафалке гроб, а в гробу Доог увидел… самого себя. Он лежал при всех регалиях, полученных во времена Цинов, Многими Возведенного, гаминов и барона. Было очень страшно присутствовать на собственных похоронах. А вот и могила. Ее обступили люди, среди них служащие магазина. Один из них произнес надгробную речь. «Мы, рабочие и служащие, все, кому довелось работать вместе с покойным, глубоко скорбим о кончине честного, добросовестного работника, товарища Доога, много лет прослужившего в нашем магазине».

«Ха-ха-ха! — раздался вдруг леденящий душу смех Сипайло, — мы вместе служили и должны лежать в одной могиле!»

«Я вовсе не добросовестный и не честный, я убийца, чиновник, по прозванию Чудовище, — завопил сторож. Из глаз его катились слезы, лицо пылало, как раскаленная печь. — Я не честный. Я…» Тут голос его оборвался, голова запрокинулась.

— Старик, а, старик, что с тобой? — услышал Доог словно издалека. Он почувствовал, как кто-то осторожно усадил его на крыльцо. Потом сознание его угасло, и он перестал дышать.

Перевод Г. Матвеевой.

РУКА БОГИНИ

— Джальви-и-ин дамба-а римбу-у-чеэ, даршин джеэвар джуржеаг! Да живет во веки веков бесценная вера Всепобеждающего!.. — призыв на вечернюю молитву звучал в застывшей тишине, как всегда, спокойно, величаво, и переливы серебряных труб придавали ему неизъяснимое очарование.

Обычно торжественную мелодию труб мастер слушал с наслаждением, полузакрыв глаза, словно околдованный ею. Сегодня ему было не до того. Охваченный страстью отлить в бронзе свою давнишнюю мечту, он вовсе не думал о молитве. Работа близилась к завершению, еще немного усилий, и можно будет приступить к отливке. Но ученик, раздувавший мехи, совсем выбился из сил, и мастер, позабыв о еде и отдыхе, сам принялся поддерживать бушующий в плавильной печи огонь.

Перед входом в гэр, огромную двадцатистворную юрту, служившую ему мастерской, он давно выложил знак запрета: Ундур-гэгэну не хотелось, чтобы кто-то заглянул сюда ненароком. И вот форма, труд бессчетных дней и ночей, плод напряженных поисков, готова. Осталось последнее — слить в нее сплав, состав которого известен ему одному.

Уф, уфф!.. Мерно, словно дыхание какого-то допотопного зверя, вырывается из сопел мехов воздух, и блики пламени отбрасывают на стены гэра тень мастера — черное привидение с причудливо изогнутыми исполинскими лапами.

Высок Ундур-гэгэн, могуч, а в отсвете пламени выглядит еще внушительней. Его бронзовое лицо осунулось, глаза и щеки ввалились, широкий лоб мыслителя проревели морщины — бессонные ночи дают о себе знать.

Ученик не сводит с него глаз. Бусинки пота покрыли его лицо, но он не замечает этого. С любовью и почтением он смотрит на учителя и видит в его утомленных глазах, умных и доброжелательных, внутренний свет непоколебимой воли воплотить в явь задуманное, изваять образ той, еще недоступной взору других, что стоит сейчас перед ним как живая.

Все в просторном гэре напоминает о ней мастеру. Тускло поблескивающая сталью тренога у очага, как бы сохранившая тепло ее смуглых пальцев. Серебряный чайник, орнаментированный знаками счастья и испускающий аромат умело приготовленного напитка, снимающего усталость. Инкрустированный перламутром столик из благоуханного сандалового дерева на резных ножках, похожих на головы и лапы сидящих львов. Пиала с чеканным узором — символами четырех сторон света, и крышкой из драгоценного металла с темно-красным коралловым наростом, изображающим воспетую в древних сказаниях вершину священной горы Сумбэр. Все, все здесь сделало ее руками, руками любимой, которая никогда уже не вернется к нему.

А плавильная печь! Сколько раз они вместе плавили в ней драгоценную бронзу, примешивая к сплаву серебро и сменяя у мехов друг друга!

Почему-то ей показалось однажды, что металл плавится слишком медленно, и, чтобы ускорить плавку, она оставила мехи и принялась перемешивать литье. Подмастерья, помогавшие ей у горна, решили, что она колдует. Простодушные степняки! Они еще многого не знали, эти вчерашние пастухи, недавно обретшие религию Дзонкапы Всепобеждающего. Это произошло с ними при могущественном хане Абатае, Великом Ловчем. Хан родился с окровавленным указательным пальцем — знак того, гласила молва, что младенцу предначертано мстить, когда он станет взрослым. Мстить за тридцать трех витязей, от которых ведут начало монгольские племена, — витязи носили на шлемах перья филина, мудрой птицы бесстрашных; мстить за сорока четырех вождей племен, чьи головные уборы украшали пышные султаны; мстить за шестьдесят одного полководца-жанжина, носивших развевающиеся за спиной штандарты. Ради большого дела принял хан Абатай желтую религию Дзонкапы. Но степняки все еще хранили в душе шаманские верования язычников-предков. Видя, как у плавильной печи колдует жена мастера, они сложили легенду, которую тут же стали передавать из уст в уста. «Духи предков, возмущенные тем, что женщина простого звания отливает изваяния богов и святых чуждой им новой веры, решили помешать ей. Собравшись толпой у печи, они стали дуть на огонь, чтобы своим холодным, мертвым дыханием потушить полыхающее в печи пламя. Ваятельница рассердилась и стала хватать щепотью мельтешивших перед ней духов, как хватают мелко накрошенный лук; она кидала их в кипящий металл, и духи с шипением и визгом погибали, распространяя в воздухе запах паленого. Зато сплав получился отменный. Бурханам, отлитым из него, мог бы позавидовать сам ваятель богов Бишугарма».

Ундур-гэгэн улыбнулся, вспомнив эту наивную легенду.