Рассказы монгольских писателей. Том первый - Дашдоржийн Нацагдорж

— Если северные монголы захотят сохранить обо мне память, пусть они сохранят и эту руку!

Ученик принял десницу. В это время подъехали монахи, с трудом переводя дыхание после бешеной скачки. Поддерживаемые расторопными слугами, они неуклюже слезли с лошадей и, шатаясь на дрожащих ногах, направились к Ундур-гэгэну. Но тот уже вскочил на коня и, не оглядываясь, ускакал вперед. Монахи, кляня этикет, требовавший от них уважения к старшему саном, снова взобрались в седла и помчались за ним, провожаемые злорадными усмешками монголов-коноводов. А ваятелю, который так и не обернулся к ним, все еще казалось, что он видит их искаженные страхом лица и судорожно вцепившиеся в луки седел руки. Вскоре после этого степь облетела молва: десница покойной, обернутая в шелковый хадак счастья, вернулась в ставку Ундур-гэгэна. «Счастливое предзнаменование!» — радовались любившие покойную степняки. Они верили: рука женщины одного с ними звания, искусная и не оскудевшая для простого люда, вернулась домой, чтобы в Северной Монголии не переводились умельцы и люди всегда были добрыми и щедрыми.

Молва и подсказала мастеру мысль отлить в память о любимой двадцать одно изваяние богини Тары. Целиком уйдя в работу, он отлил из сверкающей бронзы двадцать статуй благородной богини и каждой придал то кроткий, то смиренный, то разгневанный вид. А двадцать первому, последнему изваянию рука творца интуитивно придала черты той, в память о которой он ваял всех богинь. И когда ученик мастера увидел модель, готовую к снятию формы, на его лице отразились и радость и смущение: он узнал в ней свою добрую покровительницу и не мог оторвать взгляда от таинственной улыбки на ее устах. Так вот почему мастер выложил знак запрета перед входом в гэр, — он не хотел, чтобы ему мешали монахи!

Теперь статуя отлита. По всем признакам, она удалась и завтра предстанет его глазам. Как хотелось ему, преданному ученику мастера, чтобы этот миг наступил скорее!.. Отдавшись воспоминаниям, юноша ждал часа, когда бронза остынет и можно будет снять форму. Очнулся он от голоса мастера.

— Ты спишь? Пойди отдохни. Я проведу ночь здесь.

— Нет, учитель, лучше я останусь сторожить, а вы идите почивать. — И, словно желая предупредить отказ, ученик попросил: — Я буду стараться, учитель, поверьте, все будет хорошо. Пусть и крупица моей души присутствует при завершении вашего труда.

И столько мольбы было в его голосе, что мастер не смог ему отказать. Он еще раз взглянул на смиренные и разгневанные лица своих двадцати Тар: выставленные в ряд у стены, богини словно застыли в ожидании утра, когда им откроют двадцать первую, главную среди них. Кивнув, Ундур-гэгэн вышел из гора. Ученик освещал ему дорогу к дому фонарем.

В жилом гэре было тихо. В воздухе витал тонкий аромат индийских благовоний. Свеча в массивном серебряном шандале перед алтарем светила призрачно. В этом странном полумраке большой гэр казался хозяину как никогда печальным.

Он подошел к резному ложу на западной стороне гэра, опустился на подушки для сидения, прислушался к удалявшимся шагам ученика. Было слышно, как тот поставил фонарь на землю. Потом о купол рабочего гэра хлопнула волосяная веревка: ученик закрывал на ночь тоно. Мастер разделся, приготовил ложе, лог. Свеча, нагар у основания которой наплыл, подобно лепесткам лотоса, успела погаснуть. В полной темноте Ундур-гэгэн лежал на спине, пристально всматриваясь в жерди верхнего свода гэра. Каждую из них он видел совершенно отчетливо. Это было странно, — но он уже сталкивался с таким явлением, когда из-за чрезмерной усталости зрение у него обострялось. Закрыв глаза, он погрузился в размышления.

Что скажет простой люд, когда увидит его творение? Степняки верят ему, они убеждены в том, что он действительно перерожденец, земное воплощение буддийского святого Таранаты. Никто из них, этих простодушных, чистых сердцем людей не мыслит его таким же простым смертным во плоти и кости, как они. Лишь для нее, любимой, он был не божеством, а живым человеком, любимым, только она знала и понимала его и была ему опорой. За это ее и возненавидели тибетские монахи. Не они ли заставили ее уйти из жизни? Такую молодую!.. В памяти Ундур-гэгэна возникло лицо владыки — безбородое, с тонкими губами и широким жабьим ртом, страшное в своем злорадстве лицо бонзы, напомнившее ему евнуха, которого он видел недавно в свите маньчжурской императрицы. Отталкивающее лицо носителя тайных пороков, скрытых за ханжеской улыбкой. Он так явственно увидел это страшное лицо, что в испуге открыл глаза и стал всматриваться в темноту.

«Устал! — подумал он, стараясь отогнать видение. — Горечь утраты наводит меня на печальные мысли, рождает недобрые образы». Всю жизнь он изучает сочинения индийских и тибетских мудрецов. Из них он узнал, что, уйдя из семьи, человек должен забыть о ней навсегда. Этого он не смог. Мудрецы проповедовали, что в новом облике он должен смиренно любить все живое и сущее, но среди всего живого и сущего ближе всех ему был его народ, а в нем та, что оказалась всех ему дороже, всех милей. Разумом он постиг суть их возвышенного учения и всегда считал своим долгом утешать мудрым словом этого учения скорбь страждущих. Но теперь, когда он сам скорбит по невозвратимой утрате, даже мудрость величайших умов бессильна утишить боль его осиротевшей души. Один взгляд дорогих очей дал бы ему сейчас куда больше, чем все писания мудрецов. И он, скорее сердцем, чем умом, понял, что его мысли, охваченные скорбью утраты, выплескиваются человеческим горем из берегов учения мудрецов. В нем боролись философ и страдалец, он чувствовал это раздвоение, но ничего не мог поделать с собой. Наконец сон одолел его.

Привыкнув рано вставать, мастер, еще не очнувшись от сна, услышал за гэром шаги ученика. Кашлянув, он дал ему знать, что не спит, и стал одеваться. Тоно гэра открылось, ученик вошел с умывальным тазом и кувшином. Пожелав учителю доброго утра, он встал у двери. Джама подал завтрак. Но мастер едва прикоснулся к снеди. Пройдя в рабочий гэр, он тут же надел фартук и вместе с учеником стал разбирать форму. Статуя Тары, высотой в полторы руки, предстала их взору в сиянии красоты. Линии тела были безукоризненны, лицо светилось спокойствием, проникающим в сердце. В уголках рта богини пряталась нежная, таинственная улыбка. Лучи утреннего солнца словно оживили ее, сделали тоже земной.

С восторгом и изумлением смотрел ученик на творение своего учителя. В сияющем образе богини всепрощающего и всепокоряющего милосердия была воплощена дочь простолюдина, монголка незнатного происхождения, от которой