Рассказы монгольских писателей. Том первый - Дашдоржийн Нацагдорж

Прошло уже много дней, как журавлиная пара облюбовала эту придорожную поляну. За день кто только не проезжал мимо них: тянулись верблюжьи караваны, лениво тащились повозки, галопом проносились верховые. Журавли привыкли к ним и перестали обращать на них внимание. Правда, изредка здесь проезжали машины, которых они побаивались, но стоило им скрыться за бугром, как журавли снова как ни в чем не бывало начинали прохаживаться по поляне.

Журавли были неразлучны. «Курлы-курлы» звали они друг друга, если кто-то из них отставал хотя бы на шаг. Для них поляна стала родной. Никто их не тревожил, хотя каждый день вокруг них паслось много скота.

Незаметно наступило лето. Зацвела степь, и птицы стали устраивать себе гнезда: кто в кустарниках, кто прямо в траве. А журавлиная пара обосновалась на песчаной террасе. Вскоре один из журавлей перестал топтать свое гнездо…

Был удивительный день. Степь благоухала ароматами цветов и тонула в синей дымке. По дороге двигался верблюжий караван. Перед малым полдником запылила дорога, и у журавлиной террасы остановилась машина. Из нее вышел человек, сделал несколько шагов в сторону насиживающего яйца журавля и присел на корточки.

«Чего хотят эти люди? Может, надо поостеречься?» — подумал журавль и посмотрел на подругу. Но та не шелохнулась, всем видом показывая, что ничего страшного нет и не может быть.

Слышно было, как жаворонок откуда-то с неба поет:

Детки милые мои,

Скоро к вам вернусь.

Бабочек вам наловлю —

Мигом обернусь.

И тут вдруг раздались странные звуки «чив», «фус» и отвратительно запахло порохом. Сидевшая на гнезде птица попыталась было взлететь, но правое крыло ее не послушалось, и она свалилась в траву.

Жаворонок продолжал звенеть, но пел уже совсем другую песню:

Детки милые мои,

Спрячьтесь и замрите!

Детки милые мои,

Не плачьте и терпите!

Люди, стоявшие у машины, увидели, как упал журавль, и закричали: «Какое меткое ружье! Какой отличный стрелок!» Вскоре загудел мотор, и машина скрылась за бугром.

2

Журавль взмыл в воздух, с опаской поглядывая по сторонам, сделал несколько кругов, затем спустился к подруге и попытался увести ее. «Вставай! Надо побыстрее уйти отсюда и скрыться», — курлыкал он, но та, хотя и приподнялась на ноги, не могла сделать и шагу: ее правое крыло безжизненно висело, на перьях запеклась кровь.

Теперь уже они боялись передвигаться по дороге и решили во что бы то ни стало удалиться от нее. Здоровый журавль больше уже не взлетал. Он делал несколько шагов и, оглядываясь, звал подругу, которая, превозмогая боль и отдыхая на каждом шагу, все же шла за ним.

Вскоре они довольно далеко ушли от дороги и скрылись в густом ковыле. Сила журавля в его крыльях. Любо-дорого смотреть, как они, резвясь, летят против ветра, поднимаясь выше облаков. Обычно журавли любят открытые пространства, но что делать журавлю с перебитым крылом, как ему спастись от своих врагов?.. Вот и подсказал им инстинкт спрятаться в ковыле.

С раннего утра и до поздней ночи кормил здоровый журавль свою подругу. Он старался найти что-нибудь повкуснее и очень надеялся, что она поправится. А вечером, с наступлением темноты, они продолжали куда-то идти. Видимо, искали более укромное место. Ах! Если бы не больное крыло — в один миг оказались бы они за перевалом, а сейчас даже маленький бугорок и тот тяжело преодолеть.

Настала ночь, и замерцали тысячи звезд. Их спокойный ровный свет внушает надежду, хотя сами они ничем не могут помочь беде.

Достигнув небольшого озера, журавли скрылись в камышах. Как хорошо, что они нашли воду: можно утолить жажду. Небесные звезды отражаются в воде, и озеро кажется бездонным.

Журавль накрыл раненую подругу крыльями, как бы защищая ее от ночной влаги. Если бы он мог плакать, он бы выплакал целое озеро. «Чем мне ей помочь, как спасти от неминуемой гибели, — думает он. — Я всегда полагал, что у человека душа щедрая, а ум глубокий, словно это озеро, вместившее все звезды… Что же с ним произошло? Что плохого мы ему сделали? Мы, уничтожающие вредителей на его пастбищах и украшающие степь… Мясо наше он не ест… Зачем же тогда он стрелял? Ради забавы? Неужели ему нас не жаль?»

В ту ночь он так и не сомкнул глаз. Летние ночи в Монголии коротки, но эта показалась журавлю самой длинной и мучительной в его жизни. Он думал, что с наступлением утра его подруга выздоровеет, и торопил его. За ночь он успел вспомнить всю свою прежнюю жизнь…

3

Было это прошлой осенью. В долине Орхона собралось, несколько тысяч журавлей. Хлеб в тот год уродился отменный, и поэтому журавли необычно долго жировали на полях, будто и не собирались улетать.

— Пора в дорогу! — звали бывалые журавли. — Упустим время и тогда все погибнем!

— А зачем еще куда-то летать… Разве можно найти место прекраснее этого… — упирались молодые.

Иногда за старыми журавлями поднимались и молодые, но, достигнув вершины хребта, возвращались обратно.

— Надо улетать, пока не поздно! — продолжали уговаривать их родители. И лишь с первым снегом вся стая наконец-то покинула долину Орхона.

Обо всем этом и вспомнил сейчас журавль, оберегающий раненую подругу.

Зимовка на чужбине оказалась на редкость тяжелой. Приходилось постоянно перелетать с места на место в поисках пищи и бороться за каждое зернышко. Вконец измученные, они уже не верили, что долетят до родины. И все же, когда впереди показалась необъятная Гоби, ослабевшим птицам пришлось собрать все свои силы, чтобы преодолеть ее.

Превозмогая усталость, они летели над Гоби и как-то, заметив сверкнувшую на солнце воду, опустились на бережок озерца. Немного отдохнув, они собрались было лететь дальше, но их ноги увязли в густой жиже, которая стала засасывать их. Стараясь выбраться из нее, они совсем обессилели. Тут-то и подъехали к ним два всадника. Им ничего не оставалось, как, беспомощно кивая головами, ждать, что же будет дальше.

Всадники спешились, помогли им выбраться из жижи и ускакали. И сейчас, вспоминая об этом, журавль думал, что таких душевных и добрых людей нигде не может быть, кроме как на его родине.

«В нашей Монголии вряд ли найдется хотя бы один человек, который бы поднял руку на нас, безвинных и безвредных птиц. А тот, что стрелял в мою подругу, видимо, принял ее за камень. Глаза-то у него плохие, не случайно у него на носу