Рассказы монгольских писателей. Том первый - Дашдоржийн Нацагдорж

Мандах-гуай был сильно взволнован, и мы, не желая тревожить его, не разговаривали. Наконец хозяин юрты наклонился ко мне и доверительно прошептал:

— Странное дело нынче стряслось с Мандахом. Чего-то он испугался ночью и прискакал обратно.

— Может, лихие люди на него напали? — спросил я.

— Я никого не боюсь, — проговорил Мандах-гуай и, как бы в подтверждение своих слов, погладил большой охотничий нож, висевший у него на поясе.

Видя, что я сочувственно смотрю на него, старик продолжал:

— Вот послушай, что со мной приключилось этой ночью… Ох, и натерпелся я страху!.. Знаешь две пади, Улиастай и Гацуртай, и перевал между ними? Выехал я, значит, вчера, и пока лошаденка моя трусила рысцой, завечерело. А там и ночь наступила, тусклый месяц взошел. Поднялся я на перевал и очутился возле обона. А там, говорят, черти водятся. Я, конечно, этому не верил, думал, врут люди, но решил все же ехать поосторожней и лошаденку свою малость попридержал. Всяко, думаю, может случиться, вдруг сыч гукнет, и она шарахнется в сторону. Только хотел я спрыгнуть на землю, чтобы покурить да коню дать передохнуть, смотрю, из-за перевала человек показался. И тоже, как я, верхом. Интересно, кто бы это мог быть, да еще в такую пору? Из наших он мест или еще откуда? «Здравствуйте!» — говорю. И вдруг слышу в ответ: «Здравствуйте!» — будто эхо по горам прокатилось, а голос — ну точь-в-точь мой… Похолодел я весь, мурашки по спине побежали. Кашлянул, а он… тоже кашлянул, будто передразнивает меня. Взмахнул я кнутом — он тоже взмахнул. «Кто ты?» — кричу, а он в ответ: «Кто ты?» Присмотрелся я, вижу, будто это я сам стою на том месте, и конь под ним — точь-в-точь мой чалый. Словно в зеркале себя увидел! «Господи, что же за наваждение такое? Утомился я, видно», — мелькнуло у меня в голове, и я протер глаза. Смотрю, и он глаза протирает. Я поправил шапку на голове, и он — поправил. Ну, думаю, тут что-то неладно. «Эй!» — крикнул я. И он крикнул: «Эй!» — Тут я вконец перетрусил и, что было духу, поскакал обратно. Лишь у пади Улиастай немного пришел в себя. А под утро вернулся домой. — Мандах-гуай умолк и снова погрузился в раздумье.

Рассказу его я подивился, но не поверил.

В юрте наступила тишина, каждый думал о своем. Затянувшееся молчание прервал шофер Ойдов.

— Да-да, это правда. На Гацуртайском перевале водятся черти, — сказал он. — Однажды ночью довелось и мне побывать там. Поднялся я на гору, остановил машину и решил покурить на свежем воздухе, под прикрытием обона, чтобы не дуло. Ветер был сильный, — того и гляди, шапку сорвет с головы. Подошел я к обону. Смотрю, к столбу привязаны пустая водочная бутылка и банка из-под консервов. От ветра они ударяются друг о друга, и неприятный такой звук раздается в ночи. Вдруг словно кто-то мне на ухо насвистывать стал. Прислушался я и различаю такие слова:

Отгон-женушки не стало,

Ойдов-шофер загрустил,

Но пришла к нему другая,

И он с нею укатил…

Провалиться мне на этом месте, если это был не черт! Ведь в самом деле Отгон моя померла, а сестра все уговаривала меня жениться на другой… Вскочил я в машину, повернул обратно и нажал на газ, а вдогонку мне несется эта чертова песня. Еду и вижу впереди фары какой-то машины. Слава богу, думаю, не один я здесь. И только хотел поближе подъехать, как свет исчез, а машина моя очутилась в канаве…

«Странные дела творятся на этом перевале. Интересно бы проверить», — подумал я.

Через несколько дней после этого разговора вышел я вечером погулять. Час был поздний. Неожиданно фонари погасли, и на улице стало темно, хоть глаз выколи. Вдруг впереди мелькнул красный огонек… Человека видно не было, а огонек постепенно приближался ко мне. «Уж не черт ли?» — подумал я и на всякий случай посторонился. Но тут на меня упал свет ручного фонарика.

— А-а, это вы? — раздался знакомый голос, и я увидел Дормэда с зажженной папиросой, ярко вспыхивавшей во тьме. — Куда это вы собрались? — спросил он.

— Да так, вышел подышать свежим воздухом.

— Для этого надо выезжать за город. Людям, занятым умственным трудом, это просто необходимо, — сказал Дормэд наставительно, а потом любезно предложил: — Если вы не против, я с удовольствием отвезу вас на мотоцикле за город.

— Куда же мы поедем?

— Все равно, куда хотите.

— А вы можете уехать со мной на сутки?

— Конечно, на мотоцикле можно отправиться куда угодно.

«Молодой человек хочет доставить мне удовольствие, чего же лучше?» — подумал я.

— А ваша жена не рассердится, если вы уедете на целые сутки?

— Нет, нет, что вы! Тем более, что я не женат.

— Неужели? Помнится, весной вы приходили к Гунжидам с какой-то женщиной. Я подумал тогда, что это ваша жена.

— Верно. С этой женщиной мы прожили два года. Затем я уехал в Гоби-Алтай. Пока меня не было, она изменила мне. Я не захотел быть отцом чужого ребенка и мужем распутной женщины, и мы расстались.

— А-а… значит, вы в самом деле собираетесь поехать со мной за город?

— Ну да! Когда и куда мы поедем?

— Поедемте завтра в Гацуртай.

Дормэд согласился провести ночь за городом под открытым небом, и я решил сказать ему всю правду.

— Завтра непременно заночуем на Гацуртайском перевале, возле обона. Говорят, там черти водятся. Проверим, так это или нет.

— Я-то думаю, почему люди перестали ходить через Гацуртайский перевал! Наверно, чертей боятся.

Я рассказал Дормэду о приключениях старого Мандаха и шофера Ойдова, и мой рассказ явно заинтересовал его.

Мы договорились о месте и часе встречи и о том, что возьмем с собой.

Я приготовил немного еды, бутылку водки и термос с горячим чаем, сложил все припасы в рюкзак, на всякий случай прихватил ружье и охотничий нож и на следующий день в назначенный час отправился к Дормэду.

Когда я вошел, Дормэд курил, сидя за столом. При виде меня он вскочил, потушил недокуренную папиросу и, как подобает хозяину, стал уговаривать меня присесть и отведать вкусной монгольской лапши, которую он только что приготовил.

Его уютная квартира была обставлена заграничной полированной мебелью. Я успел заметить дорогой ковер, несколько книжных шкафов с русскими и монгольскими книгами. На столе стояла стеклянная пепельница с многочисленными окурками, на некоторых были следы губной помады.

Прежде чем отправиться в путь, Дормэд показал мне свою рукопись, — он, оказывается, писал