Рассказы монгольских писателей. Том первый - Дашдоржийн Нацагдорж

Шувун Сарал несся по безбрежной степи. Стояла ясная солнечная погода, под ветром колыхалась придорожная трава. Впереди промелькнули, как волны, пересекая дорогу, степные антилопы.

Потянулись кочевья соседнего аймака. Все казалось интересным: невиданные еще горы и реки. Повсюду паслись кони, рогатый скот. То и дело попадались юрты, возле которых ржали дойные кобылицы. Наступала пора кумыса и пиров, но где же взять время, чтобы заехать и повеселиться?

Впрочем, Сурэнху это мало интересовало. Он очень спешил и поэтому скакал мимо, не останавливаясь. А Шувун Сарал — Быстроногий буланый скакун — мчался так же резво, как утром. Его стройные ноги вздымали клубы пыли. Жители ближних кочевий, старые и молодые, — все изумленно глядели вслед всаднику, летевшему куда-то на прекрасном скакуне.

А Сурэнху, мчавшийся во весь опор, уже исчез из глаз. Чем ближе подъезжал он к желанному аймаку, тем восторженней было у него на душе. Он радовался скорой встрече с Сунжидмой. Однако луна в последние дни месяца восходит поздно, и трудно угадать верный путь.

Впотьмах, когда дневной свет уже померк, а ночь еще не стала настоящей ночью, оставалось только положиться на быстроногого скакуна. Сколько ни вглядывался Сурэнху в маячившие вдалеке горы, ничего нельзя было разобрать, и ориентиром ему служили только тускло сиявшие на небе звезды. Пока Сурэнху, остановившись, прикидывал, где находится цель его поездки, впереди, почти рядом, блеснул огонек.

Заметив его, Сурэнху обрадовался и вновь устремился вперед. Ничто не мешало на пути, и только изредка взлетали искры из-под копыт скакуна. Вскоре подъехал он к двум-трем юртам, притаившимся у подножия горы. Сунжидма вышла из первой юрты унять собак, и ее милое лицо просияло во мраке ночи.

Перевод Т. Бурдуковой.

СОНОМБАЛШИРЫН БУЯННЭМЭХ

С. Буяннэмэх (1902—1937) — поэт, создатель популярных в Монголии революционных песен, прозаик, драматург, критик. Родился в сомоне Дэлгэрхангай Среднегобийского аймака.

НЕЗАБЫВАЕМАЯ ВСТРЕЧА

Огромное скопление людей. Бесчисленное множество машин. Повсюду реют флаги в честь одержанных революцией побед. Высокие, красивые, сверкающие разноцветными огнями дворцы и здания вдоль улиц тянутся вверх, подобно стройным деревьям. Вокруг несмолкаемый шум и непрестанное движение рабочих и крестьян — новых хозяев страны. Их лица сияют радостью, сердца полны решимости восстановить разоренные и разрушенные войной города и поселки, начать созидание новой жизни.

Над куполом Дома Советов в Москве легкий ветерок колышет кумачовое полотнище. В нарядном подъезде, украшенном резными колоннами цвета бирюзы и лазури, то и дело появляются все новые и новые люди. Все они прибыли сюда с далекого Востока. Звучит многоязычная речь.

Когда видишь, как они, не понимая языка друг друга, машут в знак приветствия руками и кивают головой, начинаешь невольно улыбаться. Такими, вероятно, выглядели и несколько рослых парней, в светлых дэлах, огромных лисьих малахаях, при маузерах и с огромными пятиконечными звездами на груди. Москвичи, встречая их и не зная, кто они и откуда, улыбаются: «Китайцы!» Но они вовсе не китайцы, а представители новой Монголии, делегаты Революционного союза молодежи, приехавшие на собравшийся в Москве съезд[9].

Зима в Москве — обычно время сильных морозов, но в эти дни в воздухе потеплело, снег растаял, на улицах слякоть.

Вот уже несколько дней, как они в Москве. Все интересует и все поражает их на ее улицах. Низкое небо затянуто тучами, солнца не видно, и с непривычки не сразу определишь, где север, а где юг. Однако чувствуют они себя, как дома, и с утра до вечера шутят, смеются, обмениваются впечатлениями. Одним из них был и автор этих строк.

Вечером, скинув с себя верхние дэлы, мы сидели в номере гостиницы и, попивая чай, советовались, о чем нам следует рассказать съезду. Вдруг раздался стук в дверь. Разговоры смолкли. Человек, вошедший в комнату, показался нам знакомым. Так и есть, это Борис Шумяцкий, которого мы знали еще по Иркутску как представителя Коминтерна в Дальневосточной республике. Все быстро поднялись ему навстречу. Шумяцкий в присущей ему манере быстро говорит, что время не терпит и что он заехал за руководителями партийной и ревсомольской делегаций, которых должен куда-то отвезти. Наспех одевшись, мы вышли вместе с Шумяцким. Мы — это Данзон, представлявший тогда нашу партийную делегацию, Ишдорж, наш переводчик, и я.

Внизу нас уже ждал автобус. Не успели мы рассмотреть его изнутри, как мотор уже заглох, открылась дверца и нам сказали, что можно выходить.

Вместе с нами вышли представители и других делегаций — китайцы, японцы, корейцы, яванцы… Никто не знал, куда мы приехали и как называется место, где мы находимся. Перед нами, словно огромный субурган, возвышалось высокое светлое здание — вероятней всего, официальное учреждение. Но какое? Сопровождаемые Шумяцким, мы направились к нему. У входа двое часовых, Шумяцкий показал им пропуск, и нам разрешили войти…

Мы поднялись на последний этаж и оказались в прямом длинном коридоре. По правую и левую руку шли многочисленные двери, возле каждой из них стояли столы и стулья для посетителей. У одной из дверей мы остановились. Помнится, Шумяцкий вошел в комнату справа и через несколько минут пригласил всех зайти. Мы поднялись с мест. Я шел последним.

В комнате, куда мы вошли, не такой уж просторной, нас встретил невысокого роста человек, скорее всего русский, с большой лысиной и русой бородкой. Он поздоровался со всеми за руку и предложил усаживаться на стульях, расставленных вдоль стены. Когда очередь дошла до меня, он пожал мне руку и, очень мягко и тепло улыбнувшись, жестом пригласил сесть.

Свободных стульев рядом не оказалось, и, оглядевшись, я увидел рядом со столом плетеное кресло, сидя в котором, судя по всему, работал гостеприимный хозяин. Тем не менее он подвел меня к этому креслу и усадил. «Что вы, что вы!» — пытался возражать я. Но он сказал, что не годится стоять у двери, и потребовал, чтобы я сел. Я тогда подумал, что это обмен дружескими любезностями, и, еще не зная, с кем беседовал, занял его кресло. Таким образом, хозяин остался без места. Шумяцкий сразу приметил это, быстро вышел из комнаты и принес стул.

Наш хозяин как ни в чем не бывало устроился на стуле и завел разговор с сидевшими вокруг делегатами. Говорил он то на русском, то на немецком, то на английском или французском языке. Я ничего не понимал, поэтому сидел молча и рассматривал кабинет. Ничего такого, что могло бы