Рассказы монгольских писателей. Том первый - Дашдоржийн Нацагдорж

Она была в светлом чесучовом халате, отороченном по вороту и обшлагам черным шелком. Из левого рукава виднелись тонкие пальцы, которыми она придерживала повод, а правый рукав с большим отворотом прикрывал кисть положенной на бедро руки. Как восхитительна была эта современная модница! Пуговка на воротнике ее халата была не застегнута, виднелся воротник желтой шелковой рубашки, также отороченной черным шелком. Под ним белела нежная шейка — так бы и поцеловал! Плотно повязанный желтый шелковый кушак и расшитые узорами сапожки, вдетые в стремена, восхищали степных молодцов. Они преграждали ей путь и затевали разговор. Девушка-степнячка натягивала поводья и охотно, но скромно отвечала и сама расспрашивала о чем-то окруживших ее парней.

Буланый конь ее не мог стоять на месте. Он бил копытами стройных ног о землю, вздымал бока с выступающими ребрами, крутил точеной головой, вытягивал вверх шею, словно пытаясь дотянуться до самых облаков. Прекрасная всадница не обращала на это внимания и продолжала беседовать. Разговаривала она по-детски почтительно и вежливо. Смеясь или улыбаясь, она обнажала свои белые зубы, и в этот момент мне снова хотелось расцеловать ее. Да и как можно было оставаться спокойным, встретив такую красивую девушку, изумлявшую всех тем, как скакала она по широкой привольной степи? Она живо интересовалась всем. Сказав, что живет на южном склоне Ундур-хана, она показала на что-то смутно вырисовывающееся в глубине южного ущелья, затем хлестнула коня, свистнула и поскакала вдаль. О, если бы у меня были конь и время!

Перевод Т. Бурдуковой.

ВЕТЕР НА РАССВЕТЕ И УДАРЫ ПЕСТА

Вершины северных гор окутаны темной массой тумана.

Бушует метель. Из-за кружащихся в воздухе крупных хлопьев снега в двух шагах ничего не видно. Занесенная снегом степь превратилась в бескрайнее море, откуда не только людям или домашним животным, но даже хищникам впору было бежать прочь.

На вершине горного перевала, как кучи аргала, смутно вырисовываются две старые юрты. Сзади их давно уже занесло снегом. Обращенные к югу двери кажутся в метель черными ямами.

Приблизившись, можно разглядеть несколько отощавших коров, лежащих около юрт. Все, как одна, уткнулись мордами в занесенную снегом землю. Тут же стоит собака и, повернувшись к северо-западу, то отрывисто лает, то издает протяжный вой.

Вот из левой юрты в клубах пара появилась женщина; волосы ее растрепаны, на плечи накинут рваный синий далембовый халат. Женщина откинула войлок с дымника юрты, набрала в подол аргала, взвалила на спину корзинку со снегом и вернулась в юрту. Вскоре послышались удары песта о ступу. В дымовое отверстие и сквозь щели дырявых стенок юрты потянулся дым. Справа в юрте лежали сваленные в кучу шкуры павшего от бескормицы скота. Их было так много, что и сесть было некуда. Впереди на шкафике стояли покрытые пылью бурханы в божнице. Перед ними горели лампадки. Справа на дощатой кровати из-под одеяла торчала седая голова женщины. Женщина сильно кашляла. Судя по ее коротким, стриженым волосам, оставленным на голове на два пальца, это была чавганца.

Ханда — так звали женщину в рваном халате — никак не могла разжечь промерзший аргал. Дым наполнял юрту, ел глаза. Ханда дула на огонь так сильно, что казалось, глаза ее вот-вот вылезут из орбит. Одетая в тонкий халат, она дрожала от холода и суетливо металась по юрте. В это время из-под дохи, лежавшей на желтой кошме, которая служила Ханде подстилкой, раздался громкий крик, и грудной ребенок залился плачем. Ханда бросилась к ребенку. Одной рукой она принялась его качать, а другой продолжала толочь в ступе чай. С самого детства эта женщина не видела ничего, кроме безысходной бедности. Из последних сил работала она и в холод, и в зной. Немудрено, что у бедняжки было хмурое и преждевременно постаревшее, подурневшее лицо.

Наконец чай вскипел. Когда ребенок успокоился, Ханда поднялась, подпоясалась и, подойдя к кровати чавганцы, наполнила чаем грязную чашку, в которой еще оставалась вчерашняя болтушка. Однако сама Ханда пить не стала, а налила чай в домбо и, поскрипывая сапогами по снегу, подошла к дверям правой юрты. Приоткрыв дымник, она вошла в юрту, развела в очаге огонь и только тогда разбудила спавших здесь старика и старуху. Старики сразу же поднялись и стали пить горячий чай. Они радовались и благодарили Ханду. Тронутая до слез, старушка вынула из сундучка остатки сливочного масла, половину отдала Ханде, остальное опустила в чашки себе и старику.

Что же за люди жили в этих юртах, затерявшихся в бескрайней степи? В левой юрте ютилась семья Халтар Дамдина. Сам Дамдин уже умер. Жена его, старая Думхуу, жила вместе со своей единственной дочерью Хандой. Зять старушки Балдан батрачил у Намжила, бывшего начальника сумуна. Поэтому ему пришлось откочевать с семьей и скотом своего хозяина в далекий хошун.

В правой юрте жил Солгой Даржа. У него был единственный сын, но еще в детстве старик отдал его в ученики к ламе-астрологу. Сын жил в монастыре, домой приезжал редко, и старик со старухой остались совсем одни. Летом старик охотился на тарбаганов, а в зимнее время они со старухой занимались выделкой ремней.

Зима в этом году выдалась тяжелая. Скот погибал от бескормицы. Поэтому жившие по соседству зажиточные семьи в поисках хорошего корма для своего скота раскочевались в разные стороны на расстояние нескольких уртонов. А эти две семьи, не имея ни родных, ни скота, ни телег, вынуждены были остаться здесь. Потеряв в бескормицу свой последний скот, они неизбежно должны были стать добычей собак и волков.

Приблизительно на расстоянии одного уртона от них, на пахотной земле Хентег, обычно проживало несколько семей. Но добраться до них было невозможно, и здесь так и не знали, живет ли там в этом году кто-нибудь, или нет.

Бушевала суровые зимние метели, но солнце день ото дня поднималось все выше над землей. В десятых числах первого месяца по старому монгольскому календарю, в ясный солнечный день, старики уже грели на полуденном солнце свои спины. Они сидели все вместе и разговаривали, дожидаясь, когда Ханда подогреет чай и приготовит болтушку. За разговорами Даржа свежевал тушу последнего, совсем отощавшего козла.

Вокруг до самого гребня южного перевала простиралась сияющая в лучах полуденного солнца, покрытая снегом равнина. Яркое сияние снега слепило старикам глаза и мешало смотреть. Но Ханда все же заметила вдалеке, на гребне перевала, два едва различимых силуэта.

— Кто это? — воскликнула с недоумением Ханда.

Но сколько ни всматривались старики, — не могли ничего разглядеть. Уже полгода ни один путник не показывался вблизи