Без мата тут и не скажешь - Виталий Штольман

Естественно, никаким нарядом и не пахло. В городе нашем, когда убивают-то, хер их дождешься, но, бывает, случаются чудеса.

У подъезда я встретил Клавдию Львовну, которая в тот самый момент выливала грязную воду на мою тропинку. У меня аж глаз задергался.

– Клавдия Львовна! Вы чего творите?

– О, Максим, здравствуй! – сделала она вид, что не слышала мой столь грозный выпад, и довольно-таки миролюбиво продолжила: – А я тут пропуск твой нашла. Фотография твоя. Фамилия. Посеял, что ль?

– Спасибо, – сквозь зубы выцедил я.

– Ну ты не теряй больше. А то варежку свою раскрыл и побежал на работу. Вот и прозевал! – засмеялась она во все свои железные зубы.

– Мудрость ваша не знает границ! Где учились? В Хогвартсе?

– Где-е-е-е-е?

– В Хогвартсе!

– Иди уж, дурень! Придумает глупость какую-то и радуется!

– Клавдия Львовна, я сделаю вид, что не слышал последнюю фразу, при условии, что вы больше не будете выливать воду на тропинку. По ней вообще-то люди ходят!

– До свидания, Максим, – снова прикинулась глухой старая шельма.

Едва я вошел домой, как вопить начала жена, мол, утром я не выкинул мусор, и вручила мне пакет. Я вышел из подъезда и снова навернулся на тропинке, да еще и в лужу, которая не успела застыть. А Клавдии Львовны и след простыл. Похоже, к весне во дворе у меня будет каток, если сама не убьется. А она не убьется. Всех еще нас переживет. Сто процентов!

Вернувшись домой, я рассказал жене о своих дневных злоключениях, однако беленой глаза ее залило еще после информации о том, что меня лишили какого-то процента премии. Больше она ничего не слушала, видать, переваривая, а потом начала орать. Снова! За что мне вот все это?

«Как мы жить-то будем, Максим? И так денег нет, а ты еще и подставляешься? И пьешь еще? На пиво деньги у тебя есть, а на еду, на квартплату и все остальное – нет? Зачем я вышла вообще за тебя замуж? Скажи мне! Скажи!»

Монолог ее продолжался и продолжался. Она вспомнила мне все за годы нашего брака. Аргументы не слушала. Орала. Мне надоело. Лучшая оборона – это наступление. Контрнаступление! Я молча встал. Шумно открыл кухонный ящик, где лежали столовые приборы, и достал оттуда самый здоровый нож, которым можно было забить буйвола при желании, а затем сурово посмотрел на жену. Она заткнулась и пугливо посмотрела на меня.

– Максим, т-ты чего?

Я молчал.

– Максим! У нас дочь! Ты чего удумал?

Я сделал шаг ей навстречу, все еще держа направленный на нее нож в руках, она отскочила к окну.

– Максим, не молчи! Максим! Прости меня, прости! Не знаю, что на меня нашло. Максим! У нас дочь!

Вспомнила она про дочь. Когда ебала мне мозг, почему-то не помнила, а вот нож в руках напомнил. Странные они, конечно, эти женщины. Звуки «Маши и Медведя», доносящиеся из комнаты, говорили о том, что наше чадо занято до тех пор, пока этот зомбомульт не закончится.

Я взял из корзины зеленое яблоко и, отрезав кусок, закинул себе в рот. Смачно чавкая, я бросил нож на стол и полез в холодильник. Нож с грохотом упал со стола. Жена все еще сидела на подоконнике, с ужасом наблюдая за происходящим. Водки не было. Вот где самый настоящий ужас!

Мне срочно надо было выпить. Я молча оделся и отправился в продуктовый, что был с торца нашего дома. Пришлось ускориться, на часах было без десяти 10. После звона кукушки вход в мир рай и грез закрывался, что явно меня не устраивало. За одну минуту до заветного времени свет в магазине погас, прямо, когда я стоял на кассе, готовый забрать свое драгоценное сокровище. Продавщица оповестила меня, что они закрыты, а водку пробить не может. Обрушившееся на меня фиаско родило животный рев, рвущийся наружу откуда-то из недр меня. Продавщица напомнила мне, что книга жалоб висит на стене. Лицо ее было спокойно. Повопив о несправедливости жизни, я отправился восвояси. Очень грустный. Дома меня не ждали. Жена, подумавшая о том, что ходит по краю, закрыла дверь на щеколду. Ключом дверь было не открыть.

Да не хотел я ее убивать. Так припугнул. Заебала орать. Орет и орет. Всю жизнь орет. Ну честное слово, заебала. Я так-то люблю ее. Мы ж в ЗАГСе обещали любовь до гроба друг другу, правда если всерьез воспринимать ее вопли, то моя нервная система снимет с любимой жены обязательства клятвы раньше назначенного срока. Значительно раньше.

Подолбив в дверь и позвонив в звонок, который хрипел на последнем издыхании, я так и не дождался заветного щелчка замка, что пустил бы меня домой. Зато вот на площадке нарисовалась Зоя Михална, что жила напротив. Еще одна мерзкая бабка, с которой я не дружил. Вообще бабки из моего подъезда почему-то меня недолюбливали. Это было взаимное чувство. Ненависть. Мой негатив был лишь ответной реакцией на сию несправедливость человеческих отношений.

– Чего шумишь, пьянь?

– Вот не до вас сейчас, Зоя Михална!

– Не пускают?

– Ага-а-а-а-а.

– И правильно делают, – подытожила моя «любимая соседка» и демонстративно хлопнула дверью.

– Вот и поговорили! – сказал я уже закрытой двери.

Я сел на ступеньки, достал из кармана мятую пачку сигарет, зубами выудив одну, и полез искать зажигалку. Ебаная зажигалка. А ее-то у меня и не было. Она пала в ожесточенной схватке с железной крышкой от пива. Я прислонился головой к стенке и спустя несколько мгновений уснул.

День начался ебано, ебано и закончился. Так и проходит моя ебаная жизнь. От заката до рассвета. В нелюбви и мозгоебстве.

Теперь ты, батя, нах

Сажусь я, значит, в троллейбус номер 8, который изо дня в день таскал мою душу в ненавистный институт. Еду и еду, смотрю в окно. Привычные пейзажи: промзона, лесопарк, промзона, спальный район, лесопарк, институт. В спальном вместе с открывшейся дверью распахнулась и моя челюсть. В троллейбус вошел главный девственник нашей группы Иннокентий. Да не один, а галантно придерживая за ручку некую беременную даму.

Сколько раз мы звали его на кутежи, всегда он находил миллион причин сохранить свое целомудрие, потому, собственно, и дикое удивление действом.

Мне он улыбнулся и махнул свой верхней частью тела, я же сидел парализованный. Люди называют подобное состояние – вахуе. Я был вахуе в квадрате. Вчера девственник, а завтра папа. Отличный лозунг для институтской стенгазеты. А самое интересное было то, что дама сердца его была страшная, как вся