Без мата тут и не скажешь - Виталий Штольман

закона промышленности было замечено на планерке. Мастер моего участка с целью заработать очередной плюсик доложил начальнику цеха о грубом нарушителе, но обещал ему наказать меня своей властью и провести воспитательную работу. В общем, я был лишен какого-то процента своей премии, который вычислялся по формуле, придуманной Пифагором или кем-то еще из математиков древности. Простым обывателям она была недоступна. Зато доступна была ебля мозга от моего мастера. Звали его Михалыч, вернее Иннокентий Михайлович, но пошел он в пизду. Михалыч и в Африке Михалыч. Не боярин, чай. Обойдется!

Я как ни в чем не бывало двинул к своему станку, чтобы приступить к выполнению дневной нормы точения деталей, но взором Михалыча был обнаружен и подвергся душевным репрессиям. Особо в них я не вслушивался, ибо фантазией мой чудо-начальничек не обладал и из раза в раз выдавал заученный текст. 10 минут нотаций и кивания гривой сделали этот день еще хуже.

– Михалыч, ну я пойду?

– Не Михалыч, а Иннокентий Михайлович.

– Михалыч, ну хорош тебе, че ты, как вчерашний, себя ведешь.

– Что еще за вчерашний? Максим, ты свои эти полууголовные термины брось, тут тебе не тюрьма, а промышленность.

– Да, да, да. Пролетарии всех стран, объединяйтесь! По-моему, эти лозунги отменили лет 30 назад.

– Максим! – грозно посмотрел на меня Михалыч.

– Да, понял, понял! Дурак бы не понял, а я ж не дурак.

– Иди уже! Не дурак он!

– Не дурак!

– Вот и иди!

– Иду!

Понаберут, блять, начальничков. На одного рабочего по три начальника. Мастер этот. Цеховой. Из ОТК еще бабы со своим штангенциркулем. И все пытаются трахнуть мой мозг. Да еще так поглубже засадить, чтоб доходчивее! Но плавал там детородный орган в их пруду. Максимушку голыми руками не взять. Максимушка в этом деле собаку съел. Однако ближе к обеду я выяснил, что на всей этой мозгоебательной волне немного не так настроил станок и нахуячил браку тысяч так на 100-150. Благо размер ушел в плюс, и его можно подточить, однако Михалыч не упустил возможности ткнуть меня носом в мой промах.

«Мда-а-а, Максим Иваныч. Что-то ты сегодня совсем не фартовый», – сказал я себе, когда Михалыч походкой победителя мчал на всех парах в мою сторону.

Само собой, он орал. Затем убежал. Прибежал вместе с начальником цеха. Орали они оба. Я не слушал. Я смотрел на картину Ленина на броневике, что висела вдалеке на стене. Нарисовали ее, наверно, в том же году, что и произошла революция. Именно поэтому она так выгорела.

– Максим, ты меня вообще слушаешь? – орал Михалыч. – Максим! Максим!

– Да, да, Михалыч, слушаю!

– Чего это он тебя Михалычем кличет? – басовито буркнул начальник цеха. – Ты что, управу на них найти не можешь?

– Да, могу, могу, Федор Васильевич.

– А что этот браку наделал, да еще и огрызается стоит. Ты смотри у меня, вылетишь отсюда, как пробка, – заорал Василич.

– Ну как браку-то? В плюс же! Сейчас подточим, и чики-пуки все будет.

– Иннокентий Михайлович, ты только посмотри на него! Я ему одно слово, а он мне три в ответ. Наглец!

– Я пойду?

– Куда-а-а-а-а-а? – хором заревели они.

– Брак переделывать. Говорю ж, сейчас подточу его, и все в размерах будет. Как по чертежу, четенько вообще! Чего орать-то? Тут ором не поможешь! Тут руками надо, руками!

Два моих начальника опешили.

– Иди-и-и-и-и, – снова завопил Михалыч, явно пытавшийся вернуть расположение Василича, в глазах которого он явно упал только что.

– До свидания, Федор Василич!

– Вот видишь, меня-то демон твой боится и по имени-отчеству кличет, а ты… – Я не дослушал нравоучения Василича, но смысл был понятен. Михалыч – херовый менеджер или как их там этих управленцев называют.

К концу рабочего дня дневной план я, естественно, не выполнил, за что снова получил очередной нагоняй от Михалыча, и снова лишение какого-то там процента премии.

Вместе с мужиками из цеха мы отправились в магазин, чтобы ударить по пивку, и этому ежедневному плану суждено было быть выполненным. Зажигалка, которая подводила меня еще с самого утра, подвела и сейчас, не выдержав схватку с железной крышкой пивной бутылки. Она предательски взорвалась у меня в руках.

– Да что ж, блять, за день-то такой сегодня?

– Фортуна отвернулась, Макс. Давай я! – мой коллега Геннадий мастерски отправил в полет крышку под мелодию открывшейся бутылки пива. – На, держи! Пена пошла! На-ка быстрее! Хлебай-хлебай!

Естественно, я, как человек с завода, не мог дать продукту предаться земле. Только по назначению.

Вместе с Генкой мы свернули в ближайший от магазина двор, чтобы в тихой атмосфере поглотить живительную влагу. Пивко так приятно пошло, что все невзгоды моего дня показались уж не такими и страшными. Но нет! Из подъезда дома, где мы с Генкой так приятно проводили досуг, нарисовался какой-то дрищ, похожий на 40-летнего девственника, с целью осуждения рабочего класса в моральном разложении.

– Уважаемые! Прошу покинуть территорию нашего двора ввиду того, что вы нарушаете закон.

Мы заржали над этим додиком.

– Вась, те че надо?

– Я не Вася, меня зовут Аркадий, – поучительным тоном продолжил тот.

– Да пошел ты на хуй, Аркадий! – разозлил он меня.

– А чего еще ждать от аборигенов, которые даже не знают, какой закон нарушают, однако ж незнание закона не освобождает от ответственности.

Я дернулся, чтобы влепить ему смачного леща. Учить меня! Токаря шестого разряда! Он че, попутал там вообще? Генка удержал меня от рукоприкладства.

– Да погоди ты, Макс, – вытирая слезы, ударившие из глаз, от приступа смеха. – Какой еще закон?

– Распитие спиртных напитков в общественном месте.

– Тебе мамка-то из дома разрешила без шапки выходить? – заржал я.

– Я уже вполне взрослый человек и могу принимать решения, потому требую, чтобы вы ушли. Проявите гражданскую сознательность, ибо я буду вынужден вызвать наряд полиции.

– «Ибо»! – снова закатился Генка. – Слова-то какие знает. Да ты поди уж вызвал, псина позорная.

– Да, вызвал! Признаю! Преступник должен сидеть в тюрьме!

– Вась, на Жеглова ты что-то не тянешь.

– Я не Вася, а Аркадий! Вы это специально?

– Ген, ну-ка помоги!

На этот раз препятствовать экзекуции он не стал и с удовольствием поддержал своего товарища. Мы встали, подхватив ответственного гражданина под руки, и бросили его в сугроб под его громогласные вопли. Сие телесное наказание было омрачено тем, что додик, болтающий ногами в приступах истерики, опрокинул мою бутылку, что миролюбиво стояла у лавочки. Пиво предательски вытекло и впиталось в снег. Да еще быстро так, словно пыталось сбежать от меня. Душа моя рвалась на части.

– Пойдем, а то и правда заберут, Ген!