Михаэль - Герман Банг

Вдругъ учитель раскрылъ глаза и захотѣлъ повернуть голову: — Кто тамъ? — спросилъ онъ.

— Это я, — сказалъ Свитъ, поднявшись.

Больной зашевелилъ головою.

— Благодарю, — сказалъ онъ, и вновь закрылъ глаза.

Опять стало тихо.

Потомъ ассистентъ прошепталъ: — Маэстро ждетъ.

Свитъ наклонилъ голову.

— Нотаріусъ вѣроятно скоро явится, — снова проговорилъ ассистентъ.

Чарльсъ Свитъ всталъ и подошелъ къ ногамъ кровати: со взглядомъ, устремленнымъ на грудь учителя.

Въ тишинѣ раздался шумъ раскрывшейся и вновь закрывшейся двери: учитель быстро поднялъ голову.

— Кто тамъ вошелъ? — сказалъ онъ, вперивъ взглядъ въ Чарльса Свита.

— Никто.

— Никто, — сказалъ учитель, и голова его снова упала на подушки. Только длинныя рѣсницы его дрожали на желтыхъ щекахъ. Внезапно онъ снова раскрылъ глаза, и со страхомъ (можетъ-быть звукъ причинялъ ему страданіе) онъ спросилъ: — Придетъ Михаэль?

— Да, онъ придетъ.

— Благодарю.

Шаги раздались въ домѣ: много шаговъ, по всѣмъ лѣстницамъ.

— Клодъ, — сказалъ Свитъ, словно онъ его звалъ, — Клодъ. Нотаріусъ пришелъ.

— Хорошо, — шепнулъ учитель.

Онъ хотѣлъ подняться, но лицо его исказилось отъ боли.

— Пусть придетъ Жакъ, — сказалъ онъ.

Мажордомъ поправилъ подушки, чтобы учитель могъ сѣсть на кровати.

— Благодарю, — сказалъ онъ, — зажги свѣтъ.

Мажордомъ освѣтилъ всѣ электрическія лампочки.

— Приведите ихъ сюда, — сказалъ учитель.

Господинъ Ру вошелъ. За нимъ слѣдовали еще два господина.

Учитель поклонился, и всѣ увидѣли его — блѣднаго, лежавшаго на яркомъ свѣтѣ подъ темно-краснымъ балдахиномъ.

— Вы принесли документъ? — спросилъ онъ, и голосъ его прозвучалъ совершенно ясно.

— Да, маэстро, — отвѣтилъ молодой адвокатъ, который унаслѣдовалъ отъ отца свою контору, блѣдный подъ завитыми волосами.

И онъ спросилъ, въ то время какъ голосъ его слегка дрожалъ: — Вамъ его прочесть, маэстро?

— Нѣтъ, — отвѣтилъ учитель, — я самъ прочту.

Руки молодого человѣка съ трудомъ отперли замокъ папки.

— Извольте маэстро, — сказалъ онъ, подавая бумагу Клоду Зорэ.

Учитель взялъ ее и, сидя на кровати, онъ внезапно выпрямился (можетъ-быть оттого, что это успокаивало ему боль, а можетъ-быть изъ чувства почтенія крестьянина передъ судебнымъ актомъ), и началъ читать слова завѣщанія.

Всѣ наклонили головы.

Одинъ только Чарльсъ Свитъ смотрѣлъ на него, не отрываясь, „Я, Клодъ Зорэ, одинокій вдовецъ, находясь въ здравомъ умѣ и твердой памяти, объявляю симъ свою послѣднюю волю, заключающуюся въ томъ, чтобы послѣ смерти моей, все, что я оставлю…“

Голосъ учителя зазвучалъ отчетливѣе, точно каждое слово его было винтомъ, который онъ ввинчивалъ въ камень; нотаріусы ждали, нагнувъ головы, а Чарльсъ Свитъ былъ блѣденъ какъ бѣлая простыня, которую онъ машинально сжималъ въ своихъ рукахъ.

И учитель продолжалъ читать: „Все мое движимое и недвижимое имущество, а также и всѣ могущія оказаться цѣнности, перешли къ моему пріемному сыну Эжену Михаэлю, родившемуся въ Прагѣ 8-го февраля 1880 года, въ полную его собственность, съ тѣмъ, чтобы вышепоименованный Эженъ Михаэль вступилъ во владѣніе моимъ имуществомъ…“

Учитель остановился на секунду, Чарльсъ Свитъ устремилъ на него свой застывшій взглядъ.

„Въ качествѣ моего единственнаго наслѣдника“.

Учитель остановился — всѣ молчали.

— Да, — проговорилъ учитель: — Такъ хорошо.

И обратившись къ мажордому, онъ сказалъ: — Дай мнѣ перо.

Мажордомъ подалъ ему перо; красныя печати, какъ два яркихъ кровяныхъ пятна, горѣли на одѣялѣ; и подложивъ подъ документъ папку нотаріуса, Клодъ Зорэ полностью подписалъ свое имя и фамилію; нотаріусы стояли поднявъ головы.

— Хорошо, — сказалъ учитель: — Теперь — вы.

И глаза его слѣдили за каждымъ, кто подписывался въ качествѣ свидѣтеля — взглядомъ крестьянина, который никому не довѣряетъ.

— Теперь ничто не можетъ быть измѣнено? — спросилъ онъ, внезапно облокотившись о край кровати.

— Нѣтъ, маэстро.

— Благодарю, — сказалъ учитель.

И онъ жестомъ руки простился съ пришедшими. Мажордомъ пошелъ ихъ провожать, а Чарльсъ Свитъ остался возлѣ кровати.

Взглядъ учителя былъ прикованъ къ простынѣ.

— Теперь это написано, — сказалъ онъ — и вдругъ двѣ слезы заблестѣли на его глазахъ, такъ рѣдко плакавшихъ въ жизни. Онъ откинулся въ свою подушку. Вѣки его сомкнулись. Онъ съ трудомъ дышалъ. Только когда растворялась дверь или раздавались шаги, его лицо вздрагивало, какъ у человѣка, который ждетъ — прислушиваясь. Внезапно онъ приподнялся на своей кровати.

— Потуши свѣтъ, шепнулъ онъ и снова упалъ на подушки.

Чарльсъ Свитъ завернулъ электрическій свѣтъ, и учитель очутился въ темнотѣ.

Когда нотаріусы спустились внизъ, вестибюль былъ полонъ народу; въ немъ было человѣкъ двадцать, которые громко разговаривали и по очереди подходили къ телефону. Два господина съ разстегнутыми пальто, подошли къ господину Ру и сказали: — Наконецъ-то мы чего-нибудь добьемся. Тутъ нѣтъ ни одной души, которая могла бы дать свѣдѣнія газетамъ.

Три господина во фракахъ, явившіеся изъ театра, интервьюировали ассистента господина Бруара, курившаго папиросу и безпрестанно повторявшаго: „Очень интересный случай… сердечные клапаны отказываются служить. За нами было прислано ровно въ двадцать минутъ третьяго“.

И, повернувшись къ другому представителю прессы, ассистентъ сказалъ: „Моя фамилія Фабръ, Фабръ“, повторилъ онъ и продолжалъ дальше: „Насъ позвали въ два часа двадцать минутъ. Но господинъ Клодъ Зорэ заболѣлъ уже сегодня ночью“.

Въ углу рисовальщикъ отъ „Matin“ задержалъ Жюля, разспрашивая его все время: „Гдѣ стоитъ кровать, въ какомъ мѣстѣ комнаты стоитъ кровать?“

И повернувшись къ коллегѣ, онъ сказалъ: „Мы травимъ свои клише въ два часа“.

Снова позвонили у входной двери.

То былъ корреспондентъ New-Jork Herald’а. Тонкій, какъ розовый штамбъ, — онъ сказалъ своему коллегѣ: „Кабель ждетъ до полуночи“.

Мажордомъ проводилъ до кареты господина Ру. Карета нотаріуса съ трудомъ пробиралась среди экипажей журналистовъ.

Когда Жакъ вернулся, его спросилъ какой-то господинъ, — нѣтъ ли здѣсь господина Чарльса Свита.

Рисовальщикъ отъ Temps громко разсмѣялся: — Да, да, попробуйте, спросите его. Онъ вамъ разскажетъ! Станетъ онъ грабить свои „мемуары“.

Мажордомъ не отвѣчалъ.

Но когда какой-то господинъ во фракѣ всталъ возлѣ лѣстницы съ приставленной къ уху телефонной трубкой, мажордомъ ухватился за слуховую трубку, и господинъ вынужденъ былъ выпустить ее изъ рукъ.

29.

Жакъ пошелъ дальше, захлопывая за собою всѣ двери, точно онъ ихъ запиралъ на засовъ.

Когда онъ вошелъ, учитель съ трудомъ повернулъ голову.

— Кто тамъ? — спросилъ онъ тихо.

— Это я, учитель, — отвѣчалъ Жакъ.

— Ты?

Учитель прикусилъ губу.

— Подыми меня, — сказалъ онъ внезапно.

У него снова остановилось дыханіе.

Свитъ и Жакъ подняли стонущее тѣло, желтое лицо учителя посинѣло.

— Доктора, доктора, —