Виланд - Чарлз Брокден Браун

Но напрасно: этого не свершится, мое мужество изменило мне, мои руки потеряли силу. Я пробормотал про себя молитву, ожидая, что небо придаст мне сил, но и это не помогло.

Ужас объял меня. Я осознал свою трусость и предательство и стал холоден и тверд, как мрамор. Придя в такое состояние духа, я вдруг услышал голос жены, которая снова начала расспрашивать меня, зачем мы пришли сюда и что случилось с ее сестрой.

Что я мог ей ответить? Мои ответы были отрывочны и невнятны. От этого она, конечно, еще больше испугалась, но ее страхи имели другие причины. Единственный вывод, к которому она могла придти, глядя на меня, это решение, что с Кларой произошло что-то ужасное. Она ломала себе руки и восклицала: «О, скажи мне, где она! Что с ней случилось? Она больна? Мертва? Она у себя в спальне? О, дай мне пойти туда и увидеть самое худшее!»

Когда я услышал эти слова, мои мысли приняли иное направление. Возможно, то, что мое мятежное сердце не позволяет мне совершить здесь, я найду силы совершить в другом месте?

«Пошли же, — сказал я. — Идем туда. »

«Я пойду, но здесь темно. Сначала мы должны зажечь свет. »

«Ступай и зажги лампу или свечу, но говорю тебе, не медли. Я подожду здесь, пока ты не вернешься. »

Когда она ушла, я принялся шагать по коридору. Жестокая, мрачная буря лишь в малой степени могла сравниться с тем хаосом, который царил в моей голове. Не совершить этого жертвоприношения было невозможно, но мои руки отказывались совершить его. Отказаться выполнить приказ было немыслимо, но повиноваться ему означало стать палачом жены. Воля моя была сильна, но руки и ноги не повиновались.

Жена вернулась со свечой. Я вошел в спальню сестры. Жена огляделась вокруг, она подняла занавески кровати и никого не увидела.

Наконец, она подняла на меня вопрошающий взгляд. Свет свечи позволил ей увидеть на моем лице то, что раньше скрывала тьма. Теперь она уже боялась не за сестру, а за себя, и проговорила дрожащим голосом: «Виланд, ты не в себе! Что тебя беспокоит? Могу я тебе чем-нибудь помочь?»

Эти слова и ее взгляд, такой обаятельный, обезоружили меня, как этого и следовало ожидать. Мои мысли снова заметались в беспорядке. Я прикрыл глаза рукой, чтобы не видеть ее, и только стонал. Она взяла другую мою руку в свои, и прижав ее к сердцу, промолвила голосом, звук которого лишил меня остатков воли и развеял мою грусть:

«Друг мой! Мой сердечный друг! Скажи мне, в чем причина твоего горя. Разве я не достойна того, чтобы разделить с тобой твои заботы? Разве я не жена тебе?»

Это было уже слишком. Я вырвался из ее объятий и отступил в угол комнаты. За это мгновение мужество вновь вернулось ко мне. Я решил исполнить свой долг. Она подошла ко мне и снова стала страстно молить рассказать о причине моего горя.

Я поднял голову и окинул ее твердым взглядом. Я пробормотал что-то насчет смерти и исполнения своего долга. При этих словах она отступила назад и посмотрела на меня с новым ужасом. Помолчав, она всплеснула руками и воскликнула:

«О, Виланд, Виланд! Дай Бог, чтобы я ошиблась, но конечно же, что-то случилось! Я вижу это, ясно вижу: ты погиб — и для меня, и для себя. » В то же время она вглядывалась в меня с напряженным беспокойством, в надежде увидеть во мне более благоприятные признаки. Я ответил ей с горячностью:

«Я погиб? Вовсе нет, я знаю свой долг и благодарю Господа за то, что сумел справиться со своей трусостью, и теперь у меня есть силы выполнить его. Катарина! Я сожалею о слабости твоего характера, я жалею тебя, но я не должен тебя щадить. Я должен тебя убить: ты должна умереть. »

Теперь к выражению горя на ее лице прибавился страх. «Что ты хочешь сказать? Почему ты говоришь о смерти? Подумай о себе, Виланд! Подумай о себе, и этот припадок пройдет. О, зачем я пришла сюда? Зачем ты привел меня сюда?»

«Я привел тебя сюда, чтобы исполнить волю Господа. Мне предназначено стать твоим убийцей, и я должен им стать». Сказав эти слова, я схватил ее за руки. Она громко вскрикнула и попыталась вырваться, но напрасно.

«Виланд, ну конечно же, ты не это хотел сказать! Разве я не твоя жена? Неужели ты убьешь меня? Ты не сделаешь этого, и всё же я вижу ты больше не прежний Виланд. Тобою владеет необоримая и жуткая ярость. Пощади меня, пощади! Помогите, помогите!.. »

До последнего своего вздоха она молила о помощи и о милосердии. Когда она уже не могла больше говорить, она взглядами и жестами взывала к моему состраданию. Моя проклятая рука была нерешительной и дрожала. Я рассчитывал, что её смерть будет быстрой, а ее сопротивление кратковременным. Увы, мое сердце не было достаточно твердым, и моя решительность не была достаточно глубокой. Трижды я ослаблял хватку, и жизнь возвращалась к ней, хотя и сквозь туман боли. Глаза её выкатились из орбит. Все, что раньше приводило меня в восторг и вызывало благоговение, теперь стало источником моей жестокости и беспощадности.

«Мне предназначено убить тебя, но не терзать тебя, не раздувать твой страх и не затягивать твою агонию. Измученная и обессиленная, ты в конце концов покоришься своей судьбе. »

Это был миг победы. Я успешно справился с упрямством человеческих пристрастий: жертвоприношение, которое требовалось от меня, было совершено, дело было сделано, и обратного пути не было.

Я поднял ее тело и положил на кровать. Я смотрел на него с восторгом. Я был настолько счастлив, что даже рассмеялся. Я хлопал в ладоши и восклицал: «Я совершил это! Я выполнил свой священный долг! О Боже, тебе я принёс в жертву свой последний и самый лучший дар — свою жену!»

Некоторое время я парил в небесах. Я вообразил, что навеки расстался с собственным себялюбием, но я ошибался. Мой восторг быстро улетучился. Я снова взглянул на свою жену. Возбуждение улеглось, и я спросил себя, кого же я вижу перед собой? Мне показалось, что это не Катарина. Эта женщина не могла быть той, которая долгие годы жила в моем сердце, той, которая