Рассказы монгольских писателей. Том первый - Дашдоржийн Нацагдорж

вырос. Какая все же у песни сила, как всколыхнет она порой душу! Я мысленно перенесся в родные края, на двадцать лет назад, в свою молодость. Опершись на подоконник, я думал о прошлом и нынешнем, и мне стало грустно. Тут в комнату вошла жена.

— Чего это ты в окно уставился? Ты что, пьяных не видел? Лучше помоги мне поставить стол. Поторопись, уже поздно, а дети не кормлены.

Я вздрогнул и снова очутился в сегодняшнем дне.

Не помню, долго ли продолжалась песня, только когда голос замолк, я выглянул в окно — там ли еще мой певец? Во дворе смеркалось. Лица из окна было не разглядеть, лишь вспыхивающий то и дело огонек папироски говорил о том, что он все еще там. Близилась ночь, выпал снег, и на улице подмораживало. Я стоял у окна и думал о незнакомце: есть ли у него дом, семья, где он проведет эту ночь. Песня, которую он пел, неожиданно связала нас двоих какой-то невидимой нитью. «Интересно, что он за человек, — думал я. — Как будто мой ровесник, да и судя по песне, из наших краев, — чужой не спел бы с таким чувством нашу песню. А может, мы вместе играли с ним в моем далеком, невозвратном детстве?»

Но тут я увидел, как из дома выбежали двое ребятишек и направились к пьяному. Они взяли его под руки и повели в наш подъезд. Дверь с шумом закрылась, послышался детский смех и невнятное бормотанье мужчины. «Хорошенькое дело, — подумал я, — в нашем подъезде проживает пьянчужка». И снова я почувствовал к нему неприязнь. «Не видать нам теперь покоя. Стоило меняться, нечего сказать!» В старом доме хоть и тесновато было, зато тихо, спокойно. И квартира хорошая — на двоих с женой хватало, но вот пошли дети, стало тесно, пришлось заняться обменом…

Утром, уходя на работу, я встретил вчерашнего «певца». Оказалось, жил он в четырнадцатой квартире на первом этаже.

— Здравствуйте, — приветствовал я его.

— Здравствуйте.

— Это вы вчера так громко пели во дворе? Одна песня мне очень понравилась. Вы сами из какого аймака?

Сосед смущенно пробормотал, что не помнит, какую вчера пел песню, а что родом он из Южно-Гобийского аймака. Говорил он односложно, в разговоре смущался. Мы разошлись — мне надо было спешить на работу.

Через несколько дней я уже был знаком с соседями по дому, знал, кто они, откуда родом. Узнал я кое-что и о жильце с первого этажа. Соседка старушка сказала, что зовут его Сухэ и работает он шофером. Весной от тяжелой болезни умерла его жена, оставив двоих сирот. Человек он как будто серьезный, но после смерти жены стал выпивать. Будучи пьяным, совершил недавно аварию и был уволен с прежнего места. Сейчас работает слесарем в котельной какого-то общежития. Пить продолжает, порой прогуливает работу. Того гляди и оттуда выгонят. Когда напивается, никогда не буянит, а обычно выходит на улицу и распевает песни.

Слушал я старушку и думал: «Так, значит, он не из наших краев. Откуда же тогда он знает нашу песню, где ее услышал? Может, работая шофером, побывал в нашем нутуке и там ее услышал?»

Не прошло и недели после нашего переезда, как однажды вечером Сухэ снова устроил концерт на детской площадке. И вновь он пел ту же песню. Еще грустнее и печальнее, чем в прошлый раз, было его пение. И снова у меня в душе что-то дрогнуло. Вспомнилось, что именно эту песню особенно любила Нордов, девушка из нашего нутука. Голос у нее был звонкий, и пела она замечательно, душевно. Мы жили по соседству, вместе росли, дружили. Наши старики даже хотели нас сосватать со временем. Но в 1939 году пришел мне срок идти в армию, на действительную службу. Вечером накануне отъезда мы встретились с ней в уединенном местечке и признались, что любим друг друга. Она обещала ждать меня и стать моей женой, как только я вернусь из армии. Как сейчас помню тот вечер и полную ясную луну — единственную свидетельницу наших клятв и признаний. На другой день я уехал. Больше мы с ней так и не свиделись… Первые месяцы службы я очень тосковал по Нордов, каждую неделю писал ей письма. Часто писала и она мне.

Восточный аймак, где я служил, не был похож на мой родной — Хувсугульский. Деревья здесь не росли — кругом простиралась бескрайняя, неоглядная степь. С грустью вспоминал я родные края. Но вскоре пообвыкся, обзавелся новыми друзьями и уже все реже и реже думал о родном нутуке. Как-то раз в нашу часть приехала концертная бригада из аймачного центра. Так получилось, что на концерте я познакомился с девушкой. Звали ее Тамджид. И вскоре мне уже казалось, что нет на земле места, лучше чем Тамцаг, и девушки, прекраснее Тамджид. В то время на границе было неспокойно, и так уж получилось, что я без отпуска прослужил несколько лет и дослужился от рядового до старшего лейтенанта. Пришлось мне участвовать и в сражениях на Халхин-Голе, и в походе 1945 года против японских милитаристов. Впоследствии, демобилизовавшись из армии, я стал работать в столице. За эти годы мы с Тамджид поженились, у нас родились дети. И вот теперь я слышу песню, которую не слышал почти двадцать лет. Как тут не вспомнить былое!

А Сухэ продолжал петь. Мне захотелось поговорить с ним, и я пошел на хитрость: сказал ясене, что разболелась голова и я хочу немного пройтись.

Было начало зимы, погода для этой поры стояла довольно теплая, небо было усеяно звездами. Увидев меня, Сухэ замолк. Я подошел и присел рядом.

— Дышите свежим воздухом, — начал я. — Сегодня хорошо, совсем не холодно.

— Да, тепло, — односложно откликнулся Сухэ.

Выглядел он не таким уж и пьяным. Немного помолчав, я сказал:

— Вы так хорошо поете песню моих родных мест.

Сухэ вздохнул:

— Я люблю иногда вот так посидеть в темноте и попеть. Что-то грустно на душе…

— Я слышал о вашем горе. Говорят, у вас весной умерла жена.

— Да, умерла. А я так любил ее. Вот, остался с двумя сиротками…

Он снова глубоко вздохнул. Я молчал, не зная, как его утешить.

— Я, пожалуй, пойду, — заговорил вновь Сухэ. — Что-то зябко стало. Не хотите зайти к нам?

Я с готовностью согласился. Младший сын Сухэ уже спал, а старшая девчушка готовила на кухне уроки. Квартира у Сухэ была маленькая — одна комната и кухня, — но чистая и уютная. Усадив меня, Сухэ сказал дочери:

— Приготовь-ка для гостя чай.

— Хорошо, — послушно откликнулась