Настроения - Луиза Мэй Олкотт

скупился внешний мир. Лишь немногим она доверила свою беду, тщательно укрывая ее от внимания остальных – и из семейной гордости, и из нежелания лишний раз давать волю чувствам. Но любопытствующие за пределами ее узкого круга строили догадки неустанно. Посторонние взгляды и уши чутко ловили все, что происходило у Юлов. К счастью, Уорик, которого мало кто знал, оказался вне общественных подозрений, зато прочее обсуждалось, особенно в первые дни, с большою охотой. Почтенные дамы и молодые девицы покачивали головами в чепцах, вздымали руки, вздыхали и, сдабривая каждый глоток чая привкусом скандала, обменивались примерно такими речами:

– Бедный молодой человек! Говорила же ведь, что именно это его и ждет. Она всегда была такой странной. О моя дорогая, неужели вы сами не замечали, до чего миссис Мур несчастлива со своим мужем? Потому он и уехал за границу с совершенно разбитым сердцем.

Сильвия страдала, но не роптала, воспринимая молву как справедливое наказание, и в результате смиренность ее послужила тому, что жало общества переместилось на Мура.

– Бедняжка, – раздавалось теперь со всех сторон. – Да как же ей не тосковать? Мне, дорогая моя, известно из самых достоверных источников, что мистер Мур изо дня в день делал ее несчастной. А теперь вот и вовсе разбил ей сердце.

Посмаковав новую версию на разные лады, сплетники перекинулись на трагедию в каком-то другом семействе, и миссис Мур наконец, к большому своему облегчению, получила возможность самостоятельно залечивать свои раны. Подобно Эстер Прин[23], которой казалось, будто она замечает Алую букву как след греха не только на собственной груди, но и у многих других, Сильвия из-под вуали своего горя начала замечать признаки лично пережитого у кое-кого, с кем общалась. Печальное сестринство разочарованных женщин куда более многочисленно, чем кажется, и каждому, вероятно, знакома по крайней мере одна его представительница. Несчастные жены, заблудшие и покинутые возлюбленные, кроткие души, несущие своей жизнью расплату за чужие грехи. Создания, наделенные даром пламенеющего внутри ослепительного огня, который, однако, не греет. Женщины эти сбегают в монастыри, пишут грустные книги, поют исполненные печали песни, великолепно разыгрывают на сцене страсть, которую в жизни или потеряли, или не обрели. Они улыбаются нам, пытаясь принять безропотно свой удел. Им хватает смелости жить, но глаза их полны трагизма, голоса, сколь бы ни были мелодичны, пронизаны безысходностью, а на лицах порой проскальзывает такое, что долго помнится тем, кто это заметил.

Сильвия, несомненно, влилась бы в сей меланхолический хор, кляня до конца своих дней тот миг, когда родилась на свет, если бы не было у нее цели, которая вынудила ее шагнуть за пределы самой себя. Это и стало ее спасением. Слова Фэйт пустили корни и расцвели. Сильвия чувствовала, что жизнь ее должна стать не укором отцу, а благословением, и посвятила себя ему. Он принял ее, отягощенную несчастливым прошлым, обратно под свой кров как бремя, которое рано или поздно должно было лечь ему на плечи во искупление прошлых грехов. Сильвия изменила все доверительностью и лаской, и нечего оказалось мистеру Юлу искупать. Ибо не бременем возвратилась она к нему, а обретенной обожаемой девочкой, и радость его не знала предела. Время будто бы чудом вернулось назад, и Сильвия снова принадлежала только ему.

Во многих семьях люди, годами живущие вместе, по сути, не понимают один другого. Они могут при этом любить друг друга и заботиться друг о друге, но общего языка тем не менее найти не удается, пока новое чувство или событие не послужит для этого толчком. Две недели по возвращении Сильвии под родительский кров стали для нее этим толчком, и она узнала отца по-настоящему. Никто отныне не был ей так дорог, как он. Никто так полно не понимал ее мыслей и настроений. Взаимной их нежности сопутствовало сочувствие, а пережитое горе в браке почти уравняло в возрасте. Два взрослых близких человека. Взрослый мужчина и взрослая женщина. И в то же время очень любящие друг друга отец и дочь. Мыслимы ли лучшие отношения для взаимной поддержки?

Прю радовалась и ревновала. Была щедра на любовь к отцу и младшей сестре, но завидовала возникшей их близости. Не жалуясь, горевала тайно, что уже не главная для мистера Юла. И вот наступил день, когда Сильвия оказалась полностью огорошена заявлением Прю, что, раз дом теперь в ней не нуждается, она выходит замуж. Мистер Юл и Сильвия давно и от души ей этого желали, но им не верилось, что такое действительно может произойти.

Теперь, однако, факты свидетельствовали об обратном. К ним зачастил некий достойный вдовец, явно вынашивавший матримониальные планы. Сей солидный, как в плане физического, так и материального состояния, джентльмен обладал большим запущенным домом с нерадивой прислугой и девятью заброшенными детьми. Кому-то перспективы создания семьи с таким человеком, возможно, показались бы пугающими, но Прю они представлялись очаровательными. Сам преподобный Гамалиэль Блисс, румяный, вежливый и безликий, питавший склонность к изысканным скатертям и белью, любивший длительные обеды и не утруждавший себя сочинением длинных проповедей, тоже не вызывал у нее отвращения. Третья жена ушла от него в мир иной неожиданно, год траура еще длился, но домашние дела Гамалиэля достигли такого плачевного состояния, что медлить с приобретением новой спутницы жизни он больше не мог и бросил свой пастырский взгляд на стадо, в котором приобрел себе трех предыдущих ягнят, но на сей раз не нашел там ни одного, обладавшего достаточной привлекательностью как кроткой своей благодати, так и величиной приданого. А девять ветвей оливкового его древа тем временем все сильнее дичали, прислуга бесчинствовала, пастырское пищеварение портилось, рубашки теряли пуговицы, доводя своего обладателя до грани безумия. В сей кризисный для себя момент и приметило око пастора Прюденс, после чего он завел привычку усаживаться перед многообещающей старой девой, держа на коленях большой носовой платок из батиста. Он периодически орошал щеки потоками слез, исторгая вулканические вздохи, от коих просторный его жилет сотрясался, и изливал ей на ухо свои горести.

Прю глубоко трогали его мольбы, отдававшие сыростью, и она оказалась не слишком удивлена, когда почтенный джентльмен, грузно опустившись перед ней на колено в том старом добром стиле, который после троекратного использования стал для него освоенным и привычным, изрек с глухим всхлипом:

– Мисс Юл, хорошая жена – венец для своего мужа. Так смилостивитесь же и увенчайте меня, недостойного, став мне подругою жизни, а скорбящим в сиротстве моим младенцам, жаждущим женский заботы, матерью.

Прю, подобающе вздрогнув, отчего опрокинулся ее швейный столик, залилась девичьим румянцем, но быстро с собою справилась и пробормотала:

– О, как неожиданно. Встаньте