Настроения - Луиза Мэй Олкотт

вниз, и взорам всех предстал единственный человек. Крепкий, с непокрытой головой, суровым лицом и жилистыми руками, он, мелькая среди вспышек огня и клубов порохового дыма, играючи управлялся с пушкой. Энергия незнакомца представлялась бойцам сверхъестественной. Многим поверилось, что он послан им святым покровителем города.

Вера влила в итальянцев новые силы, а хорватов повергла в панику, и город был спасен. Несколько пушечных выстрелов решили исход сражения. Нападающим оставалось только пуститься в бегство, а подоспевшим свежим силам гарибальдийцев – лишь примкнуть к общему ликованию горожан и оказать почести храброму канониру. Он оказался не святым, а иностранцем.

– Пришел посмотреть на бой. Рад, что помощь моя пригодилась, – было его объяснение.

Его благодарили, благословляли, ему кричали бесчисленные «ура», целовали руки, пока не выяснилось, что у него пуля в груди и он нуждается в немедленной помощи. Тут женщины облепили его, как пчелы, перенесли на руках к госпиталю, и уже там раненые, поднимаясь с коек, разразились приветствиями герою. Только с огромным трудом толпу удалось унять, и его наконец поручили заботам врача, священника и прочих, кто ему требовался. Но апофеоз был еще впереди, когда с наступлением темноты у постели незнакомца появился сам Гарибальди. Здесь лицо рассказчика засияло от гордости, окружавшие его женщины начали всхлипывать, мужчины сняли головные уборы, и черные глаза их тоже подернулись слезами.

– Этот герой бился за нас, как буря, как ангел возмездия, – продолжил рассказчик. – В госпитале его койка оказалась рядом с койкой моего кузена Беппо, которому ничто уже не могло помочь, и теперь он уже пребывает в святом раю. Так вот, значит, Сперанца смывала с нашего героя дым и порох, рана его оказалась легкой, но все равно желаю тому, кто ее нанес, умереть без исповеди. А то, что произошло дальше, я и сейчас вижу как наяву. Огромный человек лежит на койке и улыбается, не говоря ни слова. А затем появляется Вождь. Тихо все, пока не дорасскажу! – пресек рассказчик уже готовые вырваться у остальных крики восторга. – Ему успели все рассказать. Он подходит к раненому. Смотрит внимательно на него. С пылающим взором берет его за руку и говорит: «Спасибо вам!» И накрывает раненую грудь его своим плащом. Своим прославленным серым плащом, который нам так знаком, ценим нами и любим. Мы вскрикиваем, не зная себя, от восторга, а как поступает ваш друг? Вы только послушайте. Он поднимается, прикрывает славным плащом моего Беппо и говорит на ломаном итальянском: «Товарищ, ты отдал за него жизнь, а я отдал лишь час своей, и потому тебе принадлежит эта честь». Беппо увидел, услышал, понял, поблагодарил его взглядом и встал, чтобы умереть, воскликнув: «Да здравствует Италия! Да здравствует Гарибальди!» Крик, подхваченный всеми, кто там находился, пронесся вихрем восторженной преданности. Иностранец кричал вместе с нами. Он был, как мы, патриоты, охвачен почтением и любовью к тому, чье имя значит свободу.

– Где же теперь этот мой друг, почти мною потерянный, но счастливо обретенный? – спросил путешественник.

Множество рук указало на монастырь, множество лиц озарилось светом, хор голосов объяснил, напутствовал и благословил.

Путешественник, велев кучеру своего экипажа следовать за собою, быстро пустился вверх по крутой дороге, так подробно ему объясненной. Ворота монастыря были распахнуты. Дальше расспрашивать кого-либо оказалось излишне. Потому что, едва глянув, он увидел в конце аллеи зеленого фруктового сада своего друга.

– Адам! – кинулся он навстречу ему.

– Джеффри!

– Исчез от меня, неисправимый бродяга, на целых десять дней, чтобы мне удалось тебя отыскать, когда я уже тебе и не нужен.

– Ты мне всегда нужен, Джеффри, а уехал я потому, что на меня в этом мертвом городе Риме напала внезапно тревога. Будто где-то неподалеку людям грозит большая беда. Я пошел на запах ее, пока ты был счастлив и наслаждался, и инстинкт привел меня в гущу боя. Но теперь с меня хватит. Глянь-ка на мои руки.

Руки его почернели, их усеивали синяки, но Уорик только смеялся, и по его виду вряд ли кто мог догадаться, какой опасности он подверг себя и что перенес. Разве только лицо от потери крови было бледнее обычного.

– Славой руки твои покрыты еще больше, чем синяками и грязью. Рассказывай же скорее, Адам, как все случилось. Хочу услышать об этом с толком, по порядку и на спокойном английском языке. Кстати, и рану свою покажи.

Уорик, однако, подобно многим истинным героям, не торопился расписывать свои подвиги и ответил другу достаточно лаконично:

– Я приехал сюда посмотреть, не пригожусь ли, и до сих пор толком не понимаю, что и каким образом делал. По-моему, просто поддался очередному своему приступу ярости берсерка. Нервы мои стали словно стальными, тело будто бы гуттаперчевым. И, знаешь, великолепное ощущение власти. Огонь, дым, грохот меня восторгали. Я превратился в великана. Огромное такое орудие, которое одним взмахом руки способно сразить сотни врагов.

– Не раз видел, Адам, как тобою овладевает дух дикаря, и всегда удивлялся, как хорошо ты умеешь его контролировать. Но вот он погулял на воле, сделав тебя героем.

– Дикаря лучше выпускать на волю, чем держать в себе. А героем может стать каждый, если захочет. Ты-то чем занимался с тех пор, как я оставил тебя упиваться картинами в заплесневелом дворце?

– Не уходи от темы. Надеешься ограничиться ничего не значащим разговором, когда смотрел в лицо смерти и одна лишь осечка пушки могла привести тебя к гибели? Ну, нет уж. Я намерен задавать тебе столько вопросов, сколько мне будет угодно. И рану твою увидеть хочу. Она действительно заживает? Показывай.

Уорик продемонстрировал ему небольшое лиловое пятно над сердцем. Лицо Мура стало сперва тревожным, затем просветлело. Он понял, что пуля прошла вверх по касательной. Поверхностная рана на атлетическом теле друга быстро затягивалась.

– Благодарение Богу, Адам, но, угоди выстрел чуть ниже, тщетно бы я надеялся встретить тебя еще раз в нашем мире.

– Наберусь дерзости утверждать, что сердце мое пуленепробиваемо, хотя, отправившись в бой, и не надевал защиты, – усмехнулся Уорик.

– А это? – Мур не решился произнести дальнейшее.

Остальное договаривал его взгляд, остановившийся на широкой груди Уорика, где висел потертый медальон. Адам тут же открыл его. На Мура глянуло лицо женщины. Нет, не Сильвии, а пожилой женщины. Портрет был выполнен грубовато, сепией, но достаточно выразительно, чтобы передать привлекательность, живость и ум оригинала.

Теперь Муру стало ясно, от кого Уорик унаследовал проницательные глаза и неуловимую мягкость, которая пряталась среди его жестких, суровых черт так же, как пряталась эта мягкость в суровом его характере. И еще стало ясно Муру, что ни одна женщина на свете не сможет играть для друга