Настроения - Луиза Мэй Олкотт

а я верю. Именно один из снов неожиданно открыл мне правду, и очень вовремя. Иначе долго бы мне еще пребывать в неведении о том, что со мной происходит, пока не стало бы слишком поздно. Тогда я не успела бы тебя найти и вернуть домой.

– Благословение этому сну и его увидевшей, – тихо проговорил Джеффри.

– Очень странным, полным значения был этот сон. Такое отчетливо запоминается, потому что все там не просто так, и поневоле принимаешься это осмысливать и разгадывать. Пророчество потрясло меня, как никогда и ничего уже больше потрясти не сможет. Мне приснилось, что наступил последний день мира. Я стояла на затененной крыше над городом, покрытым густой тенью. Подо мной, насколько хватало глаз, толпились миллиарды людей. Вся земля словно бы состояла из человеческих лиц, безмолвных и неподвижных, точно замерших в ожидании. С неба спускалась гигантским занавесом черная туча. Лица за ней скрывались одно за другим. Мир пустел, пока я не осталась в нем совсем одна, окутанная полным мраком и гробовой тишиной. А потом в небе возникла вдруг бледная надпись. Она протянулась от горизонта до горизонта. Буквы делались постепенно все ярче, пока не достигли алого сияния солнца. Это было всего одно слово: «Аминь», и когда последняя его буква достигла предельной яркости, надо мной пронесся долгий порыв ветра, словно великое множество душ разом выдохнуло с облегчением и надеждой. Далеко-далеко, на самом краю черного горизонта, возникла светлая полоса. Она на глазах увеличивалась, и в этот зазор между темной землей и еще более темным небом начало быстро вливаться море. Оно накатывало волна за волной. Никто из людей не дрогнул при его приближении. Никто не отпрянул от объятий воды, такой широкой и прохладной. Все лица просияли, восторгаясь великолепием этого океана, и миллион за миллионом жаждущих глаз устремились к арке света. Люди с нетерпением ждали, когда отливными волнами их пронесет сквозь нее в невидимую, но манящую даль.

Страха я совершенно не чувствовала. Только благоговение. И казалась себе крошечным атомом среди бесчисленного множества остальных, о себе позабывших. Все ближе и ближе подступали волны ко мне, пока их дыхание не коснулось моих щек. Я склонилась навстречу. Передо мной вздымался огромный вал. В мягком его мерцании я увидела прекрасное лицо. Оно смотрело на меня великодушно и милостиво, а мне вдруг каким-то образом удалось понять: все и каждый рядом со мной видят то же самое и, охваченные всецело любовью, рады уйти. Волна плеснула у моих ног, но отступила, позволив проснуться по-прежнему в нашем мире.

– И это все? Только сон? Лишь дурное предчувствие, Сильвия?

– Когда я проснулась, волосы у меня на лбу оказались мокрыми. Я не дышала. В сердце был такой холод, точно его коснулась смерть. А самое главное – ощущение наяву осталось таким же, как и во сне: со мной определенно что-то всерьез не так.

– Ты заболела?

– И очень странно. Нигде никаких болей, но меня лихорадило и легче не становилось. Ты знаешь, со мной и раньше по вечерам иногда такое случалось, но теперь длилось целые дни. Выглядела я вполне хорошо, была румяной, но к вечеру силы настолько мои иссякали, что никакой сон не способен был их восстановить. Несколько часов слабости и усталости, а затем огонь лихорадки вновь разгорался, давая иллюзию бодрости и прекрасный цвет лица. Так и жила я, обманывая окружающих и себя.

– И ты никому не рассказывала об этом, Сильвия?

– Долгое время нет. Мне казалось, недомогание связано как-то с моим психическим состоянием, с моими сомнениями, размышлениями. Я ведь так глубоко уходила в себя, вверив Богу печали свои и заботы, ждала, когда Он укажет мне выход. Теперь-то ко мне пришла ясность, но тогда оставались только надежда и ожидание. Душа моя крепла, а тело сдавалось. Ну и, наконец случился тот сон, после которого меня не оставляла уверенность, что скоро увижу я свою маму.

– Но потом-то ты обратилась к чьей-нибудь помощи, дорогая?

– Да. Решила выяснить, не подпала ли просто под власть суеверной фантазии. Тайно от всех, чтобы никто не тревожился понапрасну, если болезнь – лишь плод моего разыгравшегося воображения. Ну а если правда больна, хоть первой узнаю и смогу как следует утешить остальных. Словом, поехала в город показаться знаменитому врачу. Он всю свою жизнь, до седых волос, посвятил изучению той болезни, которую я по симптомам подозревала у себя.

– Ты отправилась к нему совершенно одна, Сильвия?

– Да. Одна. Я стала гораздо смелее, Джеффри, и одиночество не повергает меня, как прежде, в растерянность. Пожилой этот суровый мужчина осмотрел меня, задал много вопросов, но не спешил с ответом. Я уже по его задумчивости поняла, какой приговор он мне вынесет, и попросила сказать без утайки. Видел бы ты, до чего изменилось его жесткое лицо. Вся суровость исчезла. И голос стал ласковый, когда он мне ответил: «Дитя мое, иди домой и готовься умереть».

– Ну и жестокость. Как тебе удалось вынести, Сильвия? – охнул Мур.

– Сперва показалось, земля ушла из-под ног и время остановилось. Но постепенно я пришла в себя и уже спокойно выслушала его. Суть в том, что я рождена сильной духом, но слабой телом. Жила, невежественно растрачивая здоровье, и спохватилась, когда помочь мне уже нельзя.

– Неужели он и впрямь не мог найти для тебя лечение?

– Никакого, кроме рекомендаций, соблюдая которые я сохраню чуть дольше остатки сил и отсрочу немного конец. Он не грозил бы мне так скоро, если бы болезнь обнаружили вовремя.

– И никто не заметил опасности! Никто не всполошился. А меня рядом не было.

– Отец ничего не замечал, потому что выглядела я хорошо, а плохое свое самочувствие не только другим не показывала, но и от самой себя гнала, не придавая особенного значения. Внимание Марка и Джесси было слишком поглощено малышкой. Прю рядом не оказалось. Ты, конечно, при своей почти женской чувствительности всерьез бы обеспокоился, но какое имела я право тебе становиться обузой, когда сама отказалась от той близости, которой ты желал. Но теперь время мое на исходе. Правильно ли я сделала, все же позвав тебя? Будет ли тебе легче перенести боль расставания рядом?

– Благослови тебя небо, Сильвия. Конечно же, ты поступила правильно. Никогда не простил бы тебе, решись ты лишить меня счастья снова с тобой увидеться. Твоя откровенность, твое доверие унимают, насколько возможно, горькую мою боль.

Лицо ее стало спокойным. Она облегченно перевела дух, довольная, что сердце на сей раз не обмануло, наведя на единственный верный путь.

– А кто теперь я для тебя? Где теперь мой дом? – спросил Джеффри с мольбой несчастного о помиловании, отразившейся на его