Настроения - Луиза Мэй Олкотт

– Мой друг навсегда, не больше и не меньше. А дом твой здесь, с нами, пока не передоверю я твоему попечению своего отца. Горечь нашей разлуки оказалась напрасна. Любовь невозможна по принуждению или притворству. Бог не был в помощь моим попыткам, и я от них только впадала в отчаяние, пока не сдалась, моля указать мне путь. Трудно, сквозь испытания, я двинулась по нему и пришла к выводу, усомниться в котором не смею. Наша дружба, Джеффри, может стать очень счастливой, если мы примем ее и будем вести себя ей созвучно, пока я не уйду. Будем честны перед небесами и не станем обращать внимания на мирскую молву.

От слов ее исходили сила и убежденность. Словно Уорик передал ей в награду за утраченную любовь и угасающую жизнь свой дух. И Мур, сознавая огромную цену, которую заплатили они за обретение истины, без колебаний принял то, что она предлагала, как главную для себя суть.

– Еще один вопрос, Сильвия. Как долго?

Она ответила самым проникновенным образом, так для нее характерным:

– Следующей весны мне уже не увидеть, зато вы положите на мою могилу цветы, которые появляются в это самое для меня любимое время года.

Жизнь часто ставила Сильвию в тупик, но теперь она с совершенной уверенностью распоряжалась последними ее крупицами. Очаровательная девушка и женщина, наделенная мудрым сердцем, так плотно слились в ней воедино, что Муру она представала прежней возлюбленной, которая после страданий обрела окончательное совершенство. Не только он, но и все остальные начали ощущать исходящую от нее силу. Силу характера, придающую независимость и мужчинам, и женщинам.

Она была радостна и спокойна. Готовилась встретить смерть так, чтобы не напугать близких, ввергая их в безысходное горе, и сама ожидала ее как избавителя, который приходит благословить усталого человека кратким сном перед пробуждением в лучшем мире, где больше нет ни унылой комнаты больного, ни скорбных лиц, ни рутины домашних забот.

Но пока еще оставались силы, она не бросала своих привычных обязанностей, выполняя каждую мелочь с такой любовью, что приносила огромное удовольствие и себе самой, и близким, которым работой своей оставляла память за той чертой, когда ее с ними уже не будет.

К ней часто приходила Фэйт. Когда руки Сильвии стали слишком слабы для чего-то большего, кроме складывания белья, подруга взялась деликатно за остальные ее дела, и никто лучше Фэйт не понимал, как стремительно приближается час перехода больной в вышний мир. Отец стал преданной тенью Сильвии. Седой и согбенный, охваченный горем, но сильный духом, он каждый оставшийся миг рядом с обожаемой дочерью воспринимал как благословение. Марк и Джесси дарили ей свет в лице крошки Сильвии. Мур же стал для нее просто всем. Дружба их оказалась несокрушимой. Пройдя сквозь горнило скорби, она обрела чуткость и нежность той высшей степени, что, похоже, не знает границ.

Наступил апрель. В день рождения Сильвии Мур с замиранием сердца собрал и принес ей первые подснежники. Весь день она любовалась ими, стоящими возле ее кушетки, – такими же нежными, хрупкими, бледными, как она сама. Когда любящие родные сравнили красоту цветов с ее красотой, она не смогла удержаться от слез. Вечером, уже при зажженной лампе, она взяла из вазы один из прекрасных цветков, так отважно распустившихся среди снега, и смотрела задумчиво на него, пока Мур читал ей вслух. Время это по-прежнему оставалось часом, когда он старался унять ее дневное беспокойство.

Покой окутывал комнату. Мягко мерцали блики огня в очаге, едва слышно шуршала ткань в руках что-то шившей Фэйт, и тихой музыкой звучал голос Мура, продолжавшего чтение, пока Сильвия окончательно не заснет. Она проспала с час, когда отец, который, как часто теперь случалось, сидел с ней рядом, обеспокоился ее чрезмерной бледностью и, низко склонясь над ней, прислушался к ее дыханию. Она открыла глаза. Улыбка ее была нежна и спокойна.

– Приятные сновидения? Поэтому улыбаешься? – спросил он.

– Нет, от прекрасных счастливых мыслей. Хочешь, расскажу тебе? Я принялась размышлять о собственной жизни. Какая же неудача, сперва показалось мне. Доставила ли я кому-нибудь счастье? Совершила ли что-то стоящее? Могу ли ощутить смиренную удовлетворенность, как люди, которые перед смертью чувствуют, что выполнили свое предназначение? Поначалу ответа у меня не находилось, вернее, не оставляла мысль – пусть мои двадцать один и короткий срок, но не лучше ли было бы для всех, если бы я умерла новорожденной на руках у матери?

– Дитя мое, пощади. Да, это я превратил твою жизнь в неудачу.

– Не торопись, папа, – прервала его Сильвия, – и сам увидишь, что жизнь моя на самом деле очень успешна. Я и счастье смогла принести, и совершила кое-что стоящее, а за все потери могу только благодарить Бога, потому что взамен, прежде чем умереть, поняла смысл жизни. Говорю это со смирением, но на душе светло, как подумаешь: ведь все истинное, что Бог надоумил меня совершить, останется после меня. Я помогала Марку и Джесси, и они, вспоминая обо мне, будут думать, как счастливы, а малышку Сильвию уберегут от моих ошибок. И Марка пережитые нами вместе домашние радости и горести, может быть, вдохновят на прекрасные пейзажи.

Брат, оказавшийся позади нее, склонился к ней с поцелуем.

– Многое вдохновит, дорогая, – произнес он сквозь слезы. – И многое никогда не забуду.

– И Джеффри, мне кажется, я помогла, – продолжила Сильвия. – Он слишком был поглощен своими привязанностями, пока благодаря мне не понял, что нельзя жить только ради любви. В горе родился его талант поэта, и он еще выразит свою скорбь замечательными стихами, мудрыми и глубокими, полными чувств, восхищаясь которыми многие, вероятно, научатся на его опыте нежности и благородству.

– Я постараюсь, – ответил Мур. – Теперь я тебе благодарен не только за пережитые радости, но и за боль. Что же, продолжу учиться жить, а научившись, буду готов присоединиться к тебе.

– Думаю, сослужила я службу и Адаму, – снова заговорила Сильвия. – Он нуждался в нежности так же, как Джеффри – в силе, и я, недостойная, сумела ее в нем пробудить. Сердце его открылось чувствам, добавив жара его великой познающей душе. Мы заблуждаемся, думая, будто он оставил свою работу незавершенной. Бог лучше знал, когда призвать его для работы более важной. Он призван был к ней и ушел. Познав уроки любви и добра в нашем мире, оказался достоин вечности.

Повисла длинная пауза. Сильвия терпеливо ждала, зная, чей голос услышит. И он наконец раздался:

– А для отца своего у тебя не найдется хоть слова? Мне, старику, это нужнее всех.

Она накрыла его руку своей, истонченной