Настроения - Луиза Мэй Олкотт

впасть в меланхолию послание из-за моря. Ей пришла книжица, на титульном листе которой значилось ее имя. Изящно переплетенная и напечатанная каким-то по-иностранному непривычным образом, внешне непритязательная, но полная значительнейшего содержания. «Очерки» Адама Уорика, а среди них стихотворения из «Дневника» Джеффри Мура. Далеко-далеко, в Швейцарии, они придумали, как доставить удовольствие и оказать честь женщине, любимой обоими, посвятив ей первый плод творчества в своей жизни под названием «Альпийские розы». Ничто не могло оказаться более созвучным ее настроению. Уорик ей представлялся воплощением Альп, а Мур – цветущих роз. И один дополнял другого. Суровая проза Уорика обогащалась изящной поэзией Мура, а плавно текущие строки Мура черпали силу из энергичных образов Уорика. Оба друга сполна старались отдать ей каждый что мог.

Сильвия книжечкой этой не просто гордилась. Она день за днем жила ею, жадно ловя похвалы окружающих и отвергая малейшую критику в адрес авторов, так как считала маленький этот томик лучшим из всего, когда-либо написанного на свете.

Достоинство книжки признавали и остальные, хотя и с меньшим, чем Сильвия, воодушевлением, и на модные библиотеки заказы на книжку не сыпались. Многие письменные столы она, однако, украсила, заняв там свое место среди прочих достойных книг. Девушки пели на слова нашего поэта песни. Взрослые женщины вникали в рассуждения Уорика. Молодые люди загорались от его «Очерков» возмущением пороками нашего времени, а старики черпали в них надежду на возрождение чести и честности. Мудрым «Очерки» представлялись предвестием благих перемен, и даже завзятые критиканы не могли отрицать их красоту и силу.

Ранней осенью пришла новая радость, и новорожденная дочь Джесси стала не только кумиром семьи, но и миротворцем. В первый же день ее появления на свет Марк простил всех своих врагов и поклялся в вечной дружбе со всем человечеством, когда же сестра поднесла к нему малышку, он обнял обеих и срывающимся шепотом произнес как будто во искупление всего опрометчивого и недоброго, что было им когда-либо совершено, сказано или хотя бы подумано:

– У меня теперь две маленькие Сильвии.

Чудесное существо поглотило внимание обоих домов, от дедушки до потесненной на своем троне королевы Тилли, которую Сильвия считала своей дочерью. Прю, ощущая себя мудрой ветхозаветной матерью, благополучно проведшей племя из девяти подопечных ей чад сквозь Красное море скарлатины, обстреливала Юлов письмами с тысячами рекомендаций и опасений, для чего покупала такое количество бумаги, что владельцы канцелярских магазинов уже подумывали, не стоит ли поднять на нее цену. Словом, новорожденная купалась в сиянии любящих лиц и стала для молодой своей крестной матери самым бесценным даром. Джесси даже охватывала некоторая ревность к Сильвии-старшей, как та теперь начала себя называть. Крестная чуть ли не поселилась в комнате крохи, стараясь не пропустить ничего. Она и купать ее помогала, и неслась к кроватке при первом же ее плаче, познавая красоту и счастье заботы о маленьком существе. Похоже, куда острее счастливой матери. Как же теперь благодарна была Сильвия Прю, обучившей ее против воли шитью! Ведь теперь это позволило ей шить для племянницы замечательные вещички, украшенные изящной вышивкой. Прикосновение детских ручек исцеляло страдающее сердце Сильвии-старшей, а голосок малышки, пусть и не всегда мелодичный, успокаивал нервы.

Все заботы, маленькие и большие, которых требовала еще такая беспомощная в этом мире племянница, Сильвия с удовольствием брала на себя. И когда она пела ей колыбельные, голос ее звучал так свежо, как, казалось родным, ему уже не суждено было зазвучать. Нет, к Сильвии не возвратились прежние очаровательная беспечность и веселье юности. Она стала просто спокойна. Да и не требовалось ей ничего, кроме тишины и счастья двух домов, окутанных любовью к новорожденной. Общение с Марком, Джесси, отцом, детьми. Счастливое затишье, среди которого она оживала, незаметно становясь женщиной куда прекраснее девушки, не слишком удачно вступившей во взрослую жизнь. Черты лица ее обрели законченность и определенность. Изначально красивое, оно теперь оказалось будто завершено наконец живописцем и отражало всю глубину внутренней жизни своей обладательницы. Взгляд исполнился затаенной работы духа. Каждый жест и движение отличались изяществом и утонченностью. И мистер Юл, понимавший младшую свою дочь, как никто другой, видел, что она в шаге от очень для себя важных решений.

Задумавшись, он писал письмо Муру, чьим постоянным корреспондентом стал уже давно, когда к нему вошла Сильвия с одной из коротких весточек, которые изредка отправляла мужу.

– Крайне вовремя, – кивнул ей отец. – Но, дитя мое, что с тобой? – тут же последовало его восклицание, ибо он увидел по ее лицу: предвиденное, похоже, стало реальностью.

На губах Сильвии блуждала загадочная улыбка, взгляд подернулся тенью, как при прозрении, которое только вышло из тьмы на свет. Впрочем, отцу оставалось лишь теряться в догадках, когда, обняв его крепко за шею, она сказала:

– Вложи в свой конверт мою записку и отправь письмо, а после этого уж поговорим.

Глава XX

Возвращайся

В маленьком итальянском городе неподалеку от Рима путешественник слушал рассказ о битве, произошедшей поблизости. Городу битва эта нанесла сильный урон, но жители все равно ею гордились, а еще больше – тем, что город их стал штаб-квартирой героя Италии. Поводом для рассказа послужило произнесенное путешественником имя. Оно принадлежало его соотечественнику, которого он здесь разыскивал, и в маленькой гостинице, где он упомянул его, вызвало бурный восторг местной компании, а следом за ним и воспоминание об одном эпизоде битвы, до сих пор здесь всех будоражащем. История излагалась одним из итальянцев, со всей эффектностью итальянского языка и сопровождалась крайне эмоциональной жестикуляцией, да и сама компания была невероятно живописной.

Итак, на дальней равнине бушевал бой. Отряд мародеров-хорватов ворвался в город. Его защитники сражались за каждую пядь земли, однако противник, превосходящий их численностью, мало-помалу одерживал верх, пробиваясь к монастырю, ради ограбления которого и предпринял атаку. А монастырь этот служил и госпиталем для раненых, и убежищем для женщин, детей и стариков. Ради них и святых реликвий итальянцы с такой решимостью и сражались, готовые любой ценой удержать город. Они послали за подкреплением. Оно должно было подойти, но когда? Каждая минута приближала гибель героического гарнизона и с ней – несчастных за стенами монастыря. Не подоспей вовремя помощь, город постигла бы жесточайшая резня. Прекрасно понимая это, краснорубашечные гарибальдисты отстаивали его с неистовством, подтверждавшим, что прозвище Алые Демоны дано им не зря.

Помощь и впрямь пришла, но с совершенно неожиданной стороны. Внезапно ожила пушка, молчавшая с того самого момента, когда два дня назад был отогнан противник. Гарибальдийцам это показалось ответом самих небес на их мольбы. Сражавшиеся внизу глянули вверх, находившиеся наверху –