Рассказы монгольских писателей. Том второй - Чимидийн Алагсай

— Вам же не поднять эти тюки, — запротестовал Дугэрсурэн.

Жанцан, не обращая внимания на его слова, подвел головного верблюда.

Лхагва поднес груз и стал наблюдать за Жанцаном. Закусив губу беззубыми деснами, старик долго примеривался, чтобы ухватить груз, и затем ловко закинул его на верблюда. Лхагва выровнял тюк и зашагал за следующим. Так же проворно Жанцан навьючил еще одного верблюда. Но в третий раз тюк сорвался и придавил старику ногу. Жанцан хотел приподнять его, чтобы вытащить ногу… и не смог. Он покраснел, как ребенок, с трудом оттолкнул груз, выдернул ногу и, не пытаясь снова поднять тюк, молча пошел прочь. Лхагва смотрел ему вслед. Жанцан ни разу не обернулся. Подойдя к тому месту, где еще утром стояла палатка, он сел, опустив голову и глядя в землю. А караванщики говорили:

— Жанцан-гуаю пора кончать это.

— Лежал бы дома, а то бродит, как ребенок…

— Как он себя чувствует?

— Давай-давай, грузи! Ничего не случилось.

Все уже было погружено, когда подошел Жанцан с палаткой в руках.

— На какого верблюда грузить?

Караванщики улыбались полунасмешливо, полусочувственно:

— Наш Жанцан, хоть и устал, а все же притащил палатку. Давай сюда.

Погрузили палатку. А Жанцан все не унимался. Как будто боясь, что кто-то опередит его, он суетился, носил подстилки, кухонные принадлежности и покрышки. Наконец осталась только его собственная переметная сума. Навьючив ее, он уселся на головного верблюда, и караван тронулся в путь. Старика прямо распирало от гордости. Вместе со всеми он доехал до Шарынского перевала.

На перевале он спешился и отвязал суму. В ней был один-единственный колокольчик, долго и свято хранимый в заветном сундучке. Этот колокольчик на длинном синем хадаке Жанцан привязал к шее последнего верблюда и сказал:

— Ну, доброй вам дороги! Пусть вечный путь принесет вам счастье!

По уходящей вдаль караванной дороге эхом отдавался мерный звон колокольчика. Караванщики то и дело оглядывались назад. А Жанцан все стоял и стоял на перевале, слушая перезвон колокольчика и пристально вглядываясь вперед. Чем дальше уходил караван, тем глуше слышался колокольчик и наконец совсем затих…

Жанцан посмотрел на небо, безмолвное, вечное, голубое, как вода. Потом — на верблюда, старого и коричневого, глядящего вслед ушедшему каравану черными выпуклыми глазами с мокрыми ресницами.

Старик тяжело вздохнул и огляделся. Вокруг громоздились горы в белых снежных папахах. Почему зимой кочевья кажутся такими пустыми?

Перевод Л. Герасимович.

ЛУННАЯ СОНАТА

Ветер поднялся ранним утром и усиливался с каждым часом. Плотная завеса пыли окутала дома и ограды — в нескольких шагах ничего не было видно. Пыль набивалась в рот и в нос, мешала дышать. Представляете, каково было тем, кто в такой день должен был работать на улице? Все восхищаются красотой хубсугульского аймака, а я шел и думал: «Интересно, чем здесь восхищаться?» Нас выстроили, как косцов, цепочкой на небольшом расстоянии друг от друга. Одним дали метлы, другим лопаты. В помощь нам ветер гнал с дороги пыль, мусор, всякую дрянь — казалось, его и наши планы полностью совпадают.

«Вот закончим благоустраивать город, и запахнет в нем свежей влагой, а не сухой пылью. И там, где ветер колышет ветхие ограды, будут шуметь сады. Вспомнят ли потомки тех, кто сегодня старается сделать красивым этот маленький городок? Должны бы вспомнить… Студентом я всегда восторгался московским метро и не просто восторгался, а с благоговением думал о людях, которые его строили. Какие это замечательные умельцы! Каждое поколение оставляет на земле плоды искусства своих рук и завещает потомкам бережно хранить эти нетленные сокровища. Если мы заново построим город, внуки помянут нас добрым словом», — примерно так размышляя, я продолжал орудовать лопатой.

Наступил полдень. Буран свирепствовал все сильнее. Рядом со мной размахивал длинной метлой высокий мужчина лет пятидесяти. На этом участке работали почти тридцать человек, но пыльная завеса скрывала от меня всех, кроме ближайшего соседа. Однако до сих пор мы не перебросились с ним ни единым словом. И глядя на его орлиный, резко очерченный профиль, я невольно подумал: «Этот человек должен быть очень смелым». Работал мой сосед добросовестно, но его сосредоточенный взгляд таил напряженную мысль.

— Послушайте! — окликнул я его, вызывая на разговор.

Старик разогнулся, подошел ближе, оперся на метлу и сдвинул с уха кожаную шапку, чтобы лучше слышать.

— Я вот тут все думаю и даже сравниваю наш Мурэн с Москвой… Конечно, смешно: наш субботник и строительство московского метро… — засмеялся я.

Мой сосед внимательно слушал, чуть склонив голову набок, потом бесстрастно улыбнулся, произнес что-то невнятное и смачно сплюнул, очевидно, песок попал ему в рот.

Я вытащил папиросу и угостил его. Покуривая, мы разглядывали друг друга. Я спросил, как его зовут? Он ответил: Жанжа, и тотчас обрушил на меня град вопросов: давно ли я живу в их аймаке, чем занимаюсь, женат или нет, скучаю ли по городу? Под конец Жанжа вдруг сказал:

— Приходи-ка к нам вечером. Сегодня я как раз буду жену бить… Мне нравится, когда при этом бывает кто-нибудь посторонний… Заодно и познакомимся поближе.

Я буквально остолбенел от удивления. Может быть, он шутит? Нет, на лице ни тени улыбки… Значит, серьезно? Но в здравом уме такого не скажешь…

До самого конца работы я бился над странным смыслом сказанных слов. Воображение рисовало картину, бросавшую меня в дрожь. Маленькая худенькая женщина с растрепанными волосами, вся сжавшись, кричит и плачет около печки, а Жанжа самозабвенно колотит ее огромными костлявыми ручищами… Мне стало страшно. Откровенно говоря, я ни разу не видел ничего подобного. И все же любопытство, столь свойственное людям, взяло верх. После работы я прямо с лопатой отправился к новому своему знакомому.

Он жил в небольшой пятистенной юрте. С восточной стороны стояла узкая кровать, над которой свисала на веревке пачка газет. Напротив — аккуратно застеленная детская кроватка, у изголовья — мандолина на красной ленте. На одном из маленьких сундучков в почетном углу юрты стояли шахматная доска и будильник. Нас встретила, сияя глазами, славная смуглая (даже не смуглая, а почти коричневая от загара) девчушка лет восьми-девяти. Она кипятила чай, подбрасывая в очаг сухие дрова. В девочке все было привлекательно: и круглое личико, и большие глаза, и черный тэрлик с короткими рукавами, сшитый из простой темной материи, но искусно украшенный белыми аппликациями.

— Молоко есть, доченька? — спросил Жанжа так ласково, что казалось чудовищным думать, будто он ударил в жизни хоть одного человека.

— Молоко кончилось еще вчера, папа, — тоном заправской