Рассказы монгольских писателей. Том второй - Чимидийн Алагсай

та кажется взволнованной: ночами она устилает землю то прозрачной росой, то легким белым инеем. Теплый осенний ветер сочувственно вздыхает над желтой степью, изможденной летними хлопотами. Щемящая грусть и необъяснимый восторг сжимают сердце. Самая дорогая эта пора для караванщиков…

Впервые Жанцан отправился с караваном, когда ему было двадцать лет. Тогда он всем сердцем был влюблен в очень добрую и красивую девушку. Розовощекая, стройная, с гордо посаженной головой, она вызывала восхищение многих парней, сравнивавших ее красоту с прелестью диких степных кобылиц. О том, что отец собирается взять его с собой, Жанцан узнал в самом конце лета. В ту же ночь, уведя тайком из табуна коня, он полетел к своей любимой. А с первыми утренними лучами примчался назад, в бешеной скачке лишь грохотали камни на горных склонах.

По соседству с ними жила одинокая старушка Намба. К ней-то, не заходя домой, и пробрался Жанцан, чтобы спокойно и вдоволь выспаться.

Утром над аилом загремел голос отца: «Где этот паршивый волчонок?» С недоуздком в руках ворвался он в юрту старой Намбы. Увидев сына, который храпел в хойморе, закрывшись полой тэрлика, отец в бешенстве закусил губу, сдернул тэрлик и принялся хлестать Жанцана недоуздком прямо по синим хлопчатобумажным штанам. Однорядный ремень показался отцу недостаточным, и он сложил недоуздок вместе с поводом. Его бесило то, что он не может причинить сыну настоящую боль, в каждый удар он вкладывал столько силы, что с уней даже посыпалась копоть.

— Эй, Намжа-гуай, что вы делаете? Оставьте… — растерянно бормотала Намба, пытаясь одной рукой (другой она держала уполовник) схватить Намжу за пояс и оттащить от сына. Убедившись, что справиться с ним невозможно, старуха, причитая, выбежала из юрты:

— О, бурхан мой, как сильно он рассердился! Эй, люди!..

Прибежало несколько человек, любителей всяких происшествий и драк. Когда они вошли в юрту, Жанцан уже надел сапоги и стоял перед отцом, опустив повинную голову. Отец, засучив рукава, сидел на кровати старой Намбы и вовсю поносил сына. В передышках он набивал ноздри нюхательным табаком, руки у него дрожали, и табак сыпался мимо, прямо на одежду.

— Не хватает только, чтобы ты уселся мне на голову, дрянь паршивая. Ночами где-то шляешься, а потом, как вор, прячешься в чужих юртах? Чему хорошему ты научился? Посмотри на себя, позорище. Белый, как будто из тебя всю кровь высосали! Ты что, хочешь превратиться о дорожную грязь? — Намжа глянул на людей, набившихся в юрту, и крикнул: — Убирайтесь вон! Мои дела вас не касаются. А тебе, сынок, я не позволю садиться мне на голову! Все кости переломаю, но своего добьюсь, потом что хочешь, делай. Теперь одевайся и иди! И не косись, как волчонок, дрянь бессовестная! Иди, говорю тебе! Возьми буланого, поезжай сегодня же к своей беспутной девке и скажи, чтобы больше тебя не ждала. Послезавтра до полудня изволь быть дома. Не приедешь — изувечу! — Взяв уздечку, отец направился к двери. У порога он обернулся и зло бросил:

— Не забудь седло с уздой. И не стой, как нищий!

Два счастливых дня провел Жанцан со своей любимой, впервые не дрожа от страха опоздать домой, чувствуя себя настоящим мужчиной. Дагийма лежала, прижавшись лицом к его груди, ее ноздри вдыхали запах горячего мужского пота, руки ощущали биение сердца. Всем своим существом она отдавалась мучительно-прекрасному счастью, ее наивное девичье сердце жаждало бесконечной любви. Всю ночь напролет шептала она Жанцану нежные и ласковые слова… Такой и запомнилась: в глазах — огонь, на лице — отблеск зари.

Свой последний счастливый день они провели в степи, на пастбище. Сердце Жанцана переполняли счастье и боль. Неловко обнимая Дагийму, он целовал ее смуглые, пахнущие степным ветром щеки.

А рядом таращилась на них глупыми желтыми глазами какая-то белая коза. Она стояла, выпятив грудь и задрав вверх голову с длинной, торчащей, как рога, шерстью. Увидев козу, Дагийма засмеялась: «Ах ты, чума бессовестная!» — швырнула в нее камнем и вдруг густо покраснела.

И потом, много лет спустя, когда Жанцан вспоминал тот день, на глаза навертывались слезы. Отец понимал, что происходит в душе сына, и по-своему старался утешить его. Лютой зимней ночью шагали они по длинной караванной дороге. Под звон колокольчиков Намжа рассказывал сыну поучительные истории. Над головой мерцали бесчисленные звезды, небо светилось полоской зари, а они все шли и шли…

«Человек стремится к жизни до последнего дыхания, — говорил отец. — Караванщики — это особенные люди. Их не страшит ни мороз, ни ветер. Они не боятся голода и стужи, не знают отчаяния и тоски. Караванщики — это особенные люди, лучшие из мужчин. Чем крепче мороз, тем теплее караванщику, поступь верблюда отгоняет от него усталость, звон колокольчика веселит его сердце. Мужчина с бабьими повадками не может быть караванщиком. Тот, кто боится холода и привык сладко есть, тоже не может им быть. Только у караванщика сильное здоровое тело, чуткое ухо, острое, как у лисицы, зрение, тонкий, как у волка, нюх. Караванщик — верный и добрый друг. На худой конец, заболеет в пути — лизнет дорожной землицы и снова здоров. Говорят, что счастье мужчины — безлюдная степь. Много лет проводит в пути караванщик, ему не сидится дома, душа рвется на волю. Трус и плохой наездник никогда не смогут стать караванщиками».

Мерно покачиваясь на верблюде, Жанцан слушал отца и думал: «Разве можно так легко забыть любимую?» Душа ныла от воспоминаний и тоски. «Привези мне шелк, голубой, как вода, и гостинцев», — сказала на прощание Дагийма, простодушно улыбаясь и лаская его взглядом. Жанцану казалось, что он видит перед собой ясные глаза девушки, слышит ее милый голос: «…шелк, голубой, как вода, похожий на небо или на речку…»

Но не судьба была им испытать простое человеческое счастье, положить голову на одну подушку. По приказанию ламы отдали Дагийму невесткой в другой дом…

С тех пор много лет водил Жанцан караваны по пути своего отца… Поставил новую юрту, будил на рассвете жену, вставал и сам. Произвел на свет двух сыновей и дочку — прожил жизнь, как подобает мужчине. А сейчас он старик. Старик со слезящимися глазами, только на то и годный, что пасти овец да, сгорбившись, трусить на смирном коне. Но голова осталась по-прежнему ясной, а сердце молодым…

Чем больше старился Жанцан, тем сильнее тосковал о прошлом. Вспоминал шелк, голубой, как вода, привычный путь, длину которого мерял не один раз, свежий степной ветер, озера в чужих краях, высокое звездное небо, закаленных морозами попутчиков, однообразный звон колокольчика, походный чай, не забеленный молоком, палатки… Каждый