Рассказы монгольских писателей. Том второй - Чимидийн Алагсай

год, осенью, когда открывался караванный путь, Жанцану становилось нестерпимо тяжко. Но никто не понимал отчаяния дряхлеющего старика, всем сердцем рвавшегося к дальней дороге и вынужденного оставаться дома.

Прежде чем силы окончательно оставят его, Жанцан решил в последний раз съездить и посмотреть, как уходят в путь караваны. Не раз бывавший в дальней дороге, верблюд шагал спокойно и неспешно, пощипывая ветки кустарника, плавно покачивая задумавшегося старика на своей теплой мягкой спине. В сомонный центр они приехали уже к вечеру.

Жанцан спешился у палатки караванщиков. В ней ярко пылал огонь, слышался оживленный говор и смех. Старик расправил подол, вытер глаза, откашлялся и вошел внутрь. Четверо мужчин с раскрасневшимися от жара лицами пили чай.

— А-а, это вы?! Хорошо ли доехали? Садитесь, пожалуйста, сюда! — приветствовали они Жанцана, указывая на самое почетное место.

— Почему вы так поздно? Здоровы ли?

— Я думал, что раньше, чем завтра, вы вряд ли уедете. Вот и не спешил. Когда собираетесь трогаться?

— Завтра. Сегодня получили товары.

— Накладные тоже на руках?

— Сказали, что утром выдадут.

— Хорошо бы пораньше выехать, — озабоченно сказал Жанцан, будто он сам собирался ехать. Он помнил, что отец, бывало, собьется с ног и других затормошит, но все приготовит с вечера.

— Баву все еще заведует сырьевой базой?

— Все так же.

— Шерсть везете?

— Откуда она сейчас! Одна овчина…

— А куда едете?

— Совсем близко, в аймачный центр. Не то, что вы, бывало, — в Пекин да в Калган. Ну-ка давай миску, Нашир!

— Да ведь ты сырое мясо вытащил!

— Готово! Режется хорошо.

— Вы один приехали?

— Вдвоем.

— С кем же?

— Да с моим старичком верблюдом.

— А наш Жанцан все по-прежнему балагур!

— Конечно, я ведь не умер, а только состарился, — улыбнулся польщенный до глубины души Жанцан.

Караванщики принялись за еду. Вкусно пахло еще дымящимся жареным мясом, блестели лезвия длинных и коротких ножей. У дверей палатки сидела, вся напружинившись, черная собака с белым пятном на груди. Она то и дело разевала пасть и облизывалась. Караванщики ели не спеша, разговор не умолкал ни на минуту.

— А когда вы обратно? — спросил у Жанцана его старый приятель толстый Лхагва. Жанцан, будто не слыша вопроса, спросил:

— Из восточного бага караван ушел?

— Как будто еще нет.

— Вернусь, когда уйдут все караваны… — сказал вдруг Жанцан.

— Почему?

— Кто знает, смогу ли я приехать на будущий год. Хоть немножко порадую себя. Не лежит у меня душа к юрте…

— Конечно, вы немало дорог изъездили, можно сказать, с детства в пути.

— Сейчас мне кажется, что водить караваны — самая замечательная на свете работа. Трудная, но замечательная. Помню, было мне двадцать лет. Ехал я в первый раз и очень волновался. Молод, неопытен, а рядом солидные бывалые караванщики, они и подшутить не прочь. Как-то ночью сунули длинную белую травинку чия и говорят: «Ну-ка, Жанцан, бери в рот да покрепче сожми зубами!» Сначала я отказывался, а потом взял, вижу, что сам Баяр-гуай держит травинку во рту. «Сейчас будет самый трудный перевал. Каждый должен зажать в зубах чий и читать молитвы Цаган-дарьэх[10]. Иначе пути не будет!» — убеждали меня караванщики. Хорошо они меня разыграли. Из-за этого чия я тогда все губы отморозил.

Поели, снова развели огонь, прошел час, второй… А Жанцан все говорил и говорил. Иногда казалось, что он в своих рассказах что-то сочиняет, слегка привирает. Но слушали старика внимательно и охотно смеялись его шуткам.

— Бедняга Найдан сейчас совсем сдал, а ведь был замечательный караванщик. Ловкий, проворный, удачливый, настоящий волк, который не знает ни усталости, ни холода. В самый трескучий мороз даже наушники на шапке не опускал. Борода заиндевеет, а он едет и что-то гнусавит в нос, горбатый, как у орла. Это у него называлось пением. Любил попеть. Только песен не знал — ни одной. Ни слов, ни мотива. Что-то тянет уныло, а сам доволен-предоволен. Как-то попал я в караван вместе с Найданом, своим дядюшкой Тойвом и корноухим Жамбой (он еще сторожем на соляном складе работал, умер в прошлом году). Этот Жамба был страшный лентяй. Даже приличной еды в дорогу не приготовил, только мешок жареной муки взял. Однажды ночью на привале выпил он чая с мукой, уткнулся носом в свой мешок и вовсю захрапел. Найдан прямо рассвирепел: «Сейчас спущу с него штаны и ошпарю горячим чаем!» Как-то мы действительно сняли с него штаны, а он так и не проснулся. А тут вдруг очнулся и видит: над ним чашка с кипятком. Он в сторону, схватил свою чашку и прикрылся… Мы чуть не до колик хохотали. Потом говорим: «А теперь лижи свою чашку!» Отвечает: «Своя же, почему не вылизать». Облизал до блеска и снова захрапел.

В другой раз мы с ним ехали след в след. Жамба впереди. Он заснул и упал с верблюда. Я тоже дремал и поэтому не сразу сообразил, что случилось. «Что с тобой?» — спрашиваю. Не отвечает, встает и как-то странно смотрит на меня. Тут я догадался, что он просто-напросто свалился на землю. Жамба тоже сообразил, что я все понял, но отряхнулся и спокойно так говорит: «Вот, черт, хотел спешиться, да упал». Смекалистый и хитрый был парень. Ночью обязательно в середину заползет, чтобы теплее было. Утром возьмет и чужие сапоги наденет. Но зря наговаривать не буду. Вообще-то он был невредный, потому и терпели. В нашей работе уверенность нужна. Иначе не вынесешь. Вот когда я был молодым, как вы…

Было ясно, что Жанцан может рассказывать бесконечно, поэтому караванщики поднялись и чуть не насильно уложили старика: «Уже поздно. Завтра нам рано в дорогу. Давайте спать».

Ночь была холодная. Жанцан с кряхтением заполз под крышу и зашелся сухим старческим кашлем. Согревшись, он ненадолго заснул, сжавшись в комок, словно маленький ребенок. Небо заволокло тучами, посыпались сухие тонкие снежинки. В полночь началась метель, ветер рвал и качал легкую палатку. Но к утру все стихло.

Жанцан проснулся и больше уже не спал. Как только рассвело, он встал и развел огонь. Караванщики сладко и крепко спали в тепле, пропитанном легким запахом кизяка. Жанцан сварил чай, посидел, ожидая, что они проснутся, но, так и не дождавшись, вышел из юрты. Было холодно. Заложив руки за спину, Жанцан прохаживался, внимательно разглядывая каждого верблюда.

Наконец караванщики встали. Жанцан продолжал бродить среди разложенных грузов. Он изучал со всех сторон каждый тюк, а один даже пытался приподнять. Потом откашлялся и пошел к палатке. Солнце стояло уже высоко. Караванщики кончили утренний чай и принялись за дело.

— Дугэрсурэн,