Рассказы монгольских писателей. Том второй - Чимидийн Алагсай

— Ну что же, тогда приготовь еще чего-нибудь, да повкуснее, — сказал Жанжа и предложил мне умыться.

Я осмотрелся, на языке вертелся вопрос: «А где жена, которую он собирается бить?» Однако я сдержался и промолчал. Слегка отмывшись, мы сели за чай, неторопливо перебрасываясь словами. В юрте было тепло, уютно, чай, хотя и без молока, но горячий, так что я почти забыл о сегодняшнем холодном и ветреном дне.

Вскоре подоспела еда. Жанжа опустился на колени, спиной ко мне, пошарил в коричневом сундуке, стоящем в головах кровати, и вытащил бутылку белой водки. Затем он поставил на столик два стеклянных бокала, обтер бутылку полотенцем, так что она заблестела, встряхнул, осмотрел снова, проверил горлышко и отбил сургуч ребром ножа. Я следил за каждым его движением как завороженный. Хозяин еще раз обтер бутылку, осторожно ударил по донышку… потом еще раз… И, вдруг что-то припомнив, взглянул на меня глубоко посаженными глазами, улыбнулся и сказал:

— Вот это и называется «бить жену»…

Я разочарованно подумал: «Вот черт, неужели он всего-навсего приглашал меня распить бутылку?» После первых двух рюмок я захмелел, смуглое лицо Жанжи потемнело еще больше, от такой водки любого в жар бросит. Разговор стал оживленнее, а голоса громче.

— Да, поколачивал я иногда свою бедную жену… — откровенно, как с равным по возрасту, заговорил Жанжа. — Ударю, потом места себе не найду… чудно, конечно… Стукну, а она как ни в чем не бывало усядется перед зеркалом, причесывается и лукаво на меня посматривает. Незлопамятная была, зла не таила и дурного за душой не держала. Совсем молоденькая, а голос громкий, на язык бойкая, шустрая, ничего не скажешь… Что-нибудь выкинет, сама же и прибежит: «Бей! Ну давай, бей же!» Сначала я и пальцем ее не трогал. Сама во всем сознается, скажу: «Иди прочь», — на том и делу конец. Так нет, ходит, как сонная, слова не добьешься, лицо бледное, напряженное, ну точь-в-точь, как змея, у которой в горле застряла полевая мышь. Глядя на нее, и мне тошно становилось. А разок ударю — да что там, шлепну только, и ходит веселая, лицо румяное, голос звонкий, в юрте словно теплее станет. Странная была: сказать, глупая — так нет, назвать умницей — тоже трудно… То злость на нее нападет, то смех беспричинный…

Жанжа прервал рассказ, разом опрокинул водку в широко раскрытый рот и потребовал, чтобы я тоже выпил. Сам он ничем не закусывал, не курил, только морщился и крепко жмурил глаза.

Снова наполнил бокалы, поднес бутылку к свече, посмотрел на свет и бросил в сундук. Тяжело вздохнув, продолжал рассказывать:

— Но когда она действительно заслужила, я и пальцем ее не тронул. Однажды вечером я мастерил новую головку к трубке. Она поела, уложила дочку, сама приготовилась лечь и вдруг присела возле меня. Оперлась рукой на колени, прижалась. От свечки лицо ее казалось худым и бледным. Глаза тоже какие-то странные: улыбались, а где-то там, в глубине, таилась печаль. «Отойди, ты мне мешаешь, жмешься, как избалованная кошка». Она внимательно посмотрела на меня, как будто впервые увидела, и тихо, так тихо, как никогда, сказала: «А ты ударь меня…»

Я же ничего не знал, ну и схватил, как ненормальный… толкнул… она упала на кровать. Не бил, нет… Только сказал: «Спи! Завтра не раздумаешь — побью», — и погладил по голове. Любил очень, а по-другому выразить не умел… Она вся в лице переменилась и легла. Я думал, что спать… А когда в полночь, кончив возиться с трубкой, ложился и сам, она еще не спала. Ее щека была мокрая и горячая.

«Ты плачешь?» — «Да», — она всхлипнула, глотнула слезы и опять заплакала. «Что случилось?» — удивился я.

Жена облизнула губы и, захлебываясь слезами, быстро и возбужденно зашептала: «Ударь! Мне все равно, я не обижусь на тебя, совсем-совсем не обижусь. Все равно я уйду, уйду от тебя! Останусь жива — убегу! Больше не могу, хоть убей. Куда ни пойду, одно слышу: «Живет с человеком, который ей в отцы годится»… и другие гадости тоже… Так тяжело… не могу больше терпеть. Ты должен понять — не могу. Я виновата перед тобой, я тебе жизнь покалечила, ты меня… хоть убей, все равно… я… я… я, — голос у нее почти прервался. — У меня есть…» — и она зарылась в одеяло.

Где там бить, я и слова не мог произнести. Больше мы не разговаривали, так и лежали до рассвета, слушая дыхание друг друга.

Много испытаний приходится на жизнь человека, но правильно пословица говорит: «Мужчина семь раз упадет, восемь встанет».

За те несколько лет, что мы прожили вместе, я очень привязался к жене и теперь не верил, что она уйдет от меня. Но однажды около нашей юрты остановилась большая зеленая машина… Жена погрузила в нее свои вещички, (их было совсем мало — мы так и не нажили добра), надела единственный у нее нарядный дэл, села на краешек старенькой кровати и, не поднимая от земли глаз, стала кормить грудью дочь. Сердце у меня сжалось от боли, в глазах туман, но ни слезинки я не проронил — жена ведь и так страдала. Настоящий мужчина берет все на себя…

Остались мы с дочкой вдвоем. Так до сих пор одни и хозяйничаем, поддерживаем огонь в нашем очаге… Она мне настоящий друг. Болтаем, а она спит — привыкла к гостям… Я ее на руках готов носить. Разное с нами было, теперь-то ничего, живем по-человечески. Люди помогли, конечно. Когда мы расходились, я спросил: «Как будем с дочкой?» Жена тогда очень правильно решила: «Не боишься хлопот — пусть с тобой останется… не так одиноко тебе будет».

Потом говорили, что жена бросила меня потому, что не выдержала побоев. Что ж, пусть будет так. Честно говоря, это я сам придумал, очень уж она боялась сплетен да пересудов. Меня и самого выспрашивали, я все подтверждал: «Бил, не очень сильно, но бил. Под горячую руку и покалечить мог, хорошо, что она ушла». Теперь-то у нее все в порядке: муж молодой, две дочки… все, как у людей… А у меня жены нет — колотить некого, снова жениться — сердце не лежит, окаменело оно…

Жанжа вытащил трубку, прочистил ее и набил табаком. Я поднес ему зажженную спичку. Он глубоко затянулся и посмотрел на меня с улыбкой:

— Поговорил с тобой, и на душе легче стало…

По радио передавали «Лунную сонату». Я задумался. Говорить не хотелось, на сердце было как-то смутно. Хозяин кончил курить, взглянул на меня и решил, что я заскучал: