Рассказы монгольских писателей. Том второй - Чимидийн Алагсай

ДЕТСТВО

Оно далеко от сегодняшнего дня — с тех пор снег двадцати зим стаял под жаркими лучами весеннего солнца…

В детстве от взрослых я слышал много интересного о могучих верблюдах-бурах[11], и неудивительно, что мне они казались самыми сильными и самыми красивыми животными на свете. В местечке, где я жил с матерью и двумя своими братьями, я не раз катался на верблюдицах и молодых трех-пятилетних верблюдах, но никогда не доводилось мне даже издали видеть самца-бура. Дядя, к которому я приставал с расспросами, понемногу удовлетворял мое любопытство, и вскоре я уже знал об этом животном столько, что мог отличить правду от небылиц. А болтали о верблюде-буре разное: к примеру, соседский мальчишка говорил, будто во время гона бур становится все равно что бешеный и его не удержишь возле юрты. А еще говорили, что выхолощенный верблюд боится даже черепа павшего самца-бура.

Как бы то ни было, но мое детское воображение в конце концов нарисовало верблюда-бура в виде черной грозовой тучи. Когда небесные стихии начинали буйствовать, громадные, мрачные, подгоняемые ветром тучи наползали друг на друга и, сшибаясь, низвергали на землю потоки воды вперемешку со сверкающими молниями. Когда грохотал гром, от которого дрожали стены юрты, сработанной еще покойным моим отцом, а из лампады перед бурханами выплескивалось масло, мать говорила — это гремит небесный дракон, дети. Но я не верил — я знал, что реветь так может только самец-бур.

Ни одно другое домашнее животное, по моему мнению, не могло сравниться с красавцем-верблюдом. Больше всего мне нравились у него глаза, такие чистые и выразительные, что даже сравнение их с горным хрусталем окажется слабым. Мне случалось видеть, как плачут верблюдица и верблюжонок, когда их разлучают, и, скажу я вам, глаза животных в этот момент настолько выразительны, что диву даешься, почему эти животные не заговорят на человеческом языке…

Человек приручил верблюда многие тысячи лет назад. В старинных легендах говорится, что люди продевали сквозь ноздри верблюда золотую палочку и закрепляли на ней серебряный поводок. Да, верблюд поистине достоин украшений из золота и серебра. Любому жителю пустыни нестерпимо больно видеть ноздри верблюда-кормильца, разорванными нерадивым погонщиком.

Я считал верблюда самым большим животным в мире, пока не пошел в школу и не узнал про слонов. Со временем мои познания о мире очень расширились, и я с радостью понял, что имел в детстве не такие уж неверные представления о животном царстве — верблюд все-таки оказался одним из самых крупных его представителей. И еще мне было радостно оттого, что у меня на родине верблюд в почете. Во время моих странствований по другим краям и странам он стал для меня одной из тех ниточек, что связывают каждого человека с его родиной…

ПЕСНЯ СЕРДЦА

С той поры стрелки дикого лука двадцать раз прорастали весной и двадцать раз увядали осенью…

Одной такой давно минувшей чудной осенью я и увидел двух черных верблюдов-буров. Со времени моего детства два их поколения успели вырасти и состариться, да и самих этих черных красавцев уже нет в живых. Они ходили в стаде Агванбалдан-гуая, кочевавшего на юге нашего сомона. В ту памятную мне, да и не только мне, осень — седобородые старцы до сих пор рассказывают своим внукам и правнукам историю гибели двух черных верблюдов — Агванбалдан-гуай в поисках хороших пастбищ пригнал свое стадо в наши места, на Орлойскую возвышенность. Услышав от взрослых, что в густых зарослях поташника, километрах в сорока от нашего кочевья, можно полюбоваться на этих верблюдов, я упросил однажды старшего брата взять меня с собой в одну из его многочисленных поездок. Брат согласился, я оседлал свою ленивую белую лошадку и потрусил за ним. И я увидел их, этих верблюдов: я не мог оторвать глаз от двух могучих животных, откормленных, как и положено, перед периодом случки. Я смотрел на них как завороженный, а брат только посмеивался — немудрено: то, что мне было в диковинку, он видел уже не раз и привык.

Два этих верблюда были неразлучны всюду — вместе шли на водопой, вместе укладывались на ночлег, вместе щипали сочную траву на Орлойской возвышенности. Они по-настоящему дружили, так, по крайней мере, мне казалось. В ту осень мне повезло еще раз: мы перегнали свою отару к западу от Орлойской возвышенности и оказались неподалеку от стада Агванбалдан-гуая. Не раз верблюды-буры приходили вечером к нашей юрте и проводили ночь на теплой золе костра, а на рассвете присоединялись к своему стаду.

Однажды, забрав из соседней отары нашего ягненка, наловчившегося сосать чужих маток, я возвращался домой. Ягненок спокойно лежал у меня поперек седла. Лошадь моя плелась еле-еле, как ни лупил я ее пятками по бокам. В ответ на мои удары она только прядала ушами да размахивала жидким, как кустик чия зимой, хвостом. Никак не удавалось мне заставить ее пойти хотя бы легкой рысью. Так я и мучился, трясясь на костлявой спине моей лошаденки. Как мне хотелось встать на стремена, гикнуть и полететь по степи, но моя кляча не понимала моих желаний, и мне оставалось только злиться на нее. Кроме всего прочего мешал ягненок. И вот я ругательски ругал и лошадь и ягненка, называя их самыми глупыми животными во всей степи. «Из-за вас и я на недотепу похож», — думал я с досадой. Блеяние множества овец привлекло мое внимание — оказалось, что это наша отара после вечерней дойка шла на пастбище. Я с радостью скинул с седла ягненка, тот убежал к отаре, а я сделал еще одну попытку разогнать свою лошадку. Все было тщетно: как я ни старался, она продолжала брести все так же медленно, с понурой головой.

Вдруг в той стороне, куда стремительно убегало вечернее солнце, послышалась песня. От звонкого девичьего голоса, выводившего ее, в закатной степи стало чуть светлее, словно чудесный голос задержал наступление ночной тьмы. Я привстал на стременах, но ничего не увидел впереди. А песня продолжалась — она была быстрой, словно певунья стремилась поскорей донести слова до людских сердец, а нежные переливы мелодии походили на лунный свет, серебрящийся на поверхности реки. Пение невидимой девушки заворожило меня, я перестал управлять лошадью, и внезапно она остановилась. Только тогда я посмотрел под ноги. Мы подъехали к роднику Ул-булак. Сняв удила, я завел лошадь в воду. Лошадь жадно пила прозрачную воду, будто хотела до