Рассказы монгольских писателей. Том второй - Чимидийн Алагсай

припустил ему навстречу, грозно вращая глазами. Потом неожиданно повернул к верблюдицам, отделил от их стада белую корноухую самку и погнал в степь. Второй верблюд тотчас изменил направление и кинулся наперерез беглецам. Увидев это, похититель остановился и, оставив подругу, смело двинулся на соперника. Вытянув шею и угрожающе тряся головой, самцы сближались. Они шли теперь совсем медленно, словно собираясь с силой, задевали мордами невысокие кустики, и на землю летела снежная пыль. Из их разинутых пастей бежала белая, как снег, пена. Глаза, казалось, испускали стрелы ненависти. Сойдясь почти вплотную, оба верблюда разом остановились. Одновременно расставили ноги и начали хлестать себя хвостами по бокам. Потом сорвались с места и, ревя, бросились друг на друга. Словно молнии, они проскочили один мимо другого, и вдруг большой верблюд упал на бок. Хотя я не спускал с них глаз, я не понял, каким приемом меньший самец свалил большого. Не успел я опомниться от изумления, как поверженный соперник уже был на ногах, и схватка возобновилась. Теперь верблюды сошлись грудью. Больший налетел на меньшего, рассчитывая смять его одним наскоком. Но тот оказался не из пугливых. Он бесстрашно принял удар, а когда нападавший, вытянув шею, схватил зубами его заднюю ногу, он, перегнувшись через шею противника, впился в его левый бок. Некоторое время невозможно было разобрать, что происходит на снегу, — просто огромный черный шар перекатывался с места на место. Потом верблюды расцепились. Оба уверенно держались на ногах. Силы противников оказались равны…

Поединок верблюдов продолжался до захода солнца. Поначалу это зрелище приводило меня в восторг, но очень скоро я понял, что соперники бьются не на жизнь, а на смерть. Восторг мой сменился страхом, холодной ящеркой прокравшимся в сердце. Только став взрослым, я понял, что красавцы верблюды слепо исполняли предписанный им закон природы, и ни один из них не был виновен в том, что желал другому смерти…

До наступления ночи ни один верблюд так и не осилил другого. В пылу сражения, продолжая биться за давным-давно скрывшуюся из виду белую верблюдицу, они ушли далеко от нашей юрты, к зарослям поташника на границе Шутинской пустыни. Там, обессилевшие и голодные, они легли отдохнуть, карауля друг друга. Ни один не желал уступить…

Ночью поднялась метель. Верблюды с трудом встали на ноги, и тут на них напала стая волков. Их было не меньше пятнадцати, судя по следам. Забыв о своем соперничестве, два верблюда дружно отбивались от хищников…

Когда на другой день Агванбалдан-гуай нашел останки своих верблюдов, а рядом с ними валялись трупы семи волков, затоптанных ногами или разорванных крепкими верблюжьими зубами, он с горечью произнес:

— Что поделаешь, животное есть животное. Если бы мои верблюды не обессилили друг друга дракой, они расправились бы с этими пятнадцатью волками, как с ягнятами…

Жаль было верблюдов, но ведь и волки — дети природы, законы которой непреложны для всего сущего на земле.

ЧЕРЕЗ ДВАДЦАТЬ ЛЕТ

Двадцать лет с той зимы, когда погибли два верблюда-бура, пролетели в мгновение ока. И вот я опять в родных краях. Уезжал я отсюда в большую жизнь один, вернулся погостить — с невестой. За эти двадцать лет я побывал в разных странах. Некоторые из них лежат далеко-далеко от моей родины. Но нырял ли я в теплые воды какой-нибудь африканской реки, нежился ли на золотистом песке Александрийского пляжа, я помнил двух черных верблюдов. Это воспоминание навевало светлую чистую, как безоблачное небо той осени, грусть. И лишь зловещие образы пятнадцати волков омрачали душу.

Утром я пригласил свою невесту прокатиться туда, где двадцать лет назад волки загрызли могучих животных. Там мы нашли только два верблюжьих черепа, а от волков не осталось и следа.

Возвращаясь домой стремя к стремени, я под негромкое пофыркивание лошадей и звяканье удил размышлял: «Вон за тем синеющим вдали холмом юрта моей матери. Она стала совсем старой, но мечта ее сбылась — она успеет заплести косы своей невестки…»

Возле юрты вертелся на привязи черномордый верблюжонок, потомок одного из тех погибших верблюдов. Мне хотелось верить, что его не подстережет такая же горькая участь. Умерла и хозяйка черных верблюдов Гангадарь, сердце мое сжалось от этой печальной вести. Однако жизнь продолжалась. Рядом со мной была Нил-Ажа, моя любимая, и я знал, что она стала для меня тем человеком, который в трудную минуту поддержит, в печали — утешит…

Нам выпало счастье друг друга любить.

Любимый, сложи поскорее очаг —

При нем я мечтаю всю жизнь свою быть… —

пела Нил-Ажа, а меня по-прежнему не оставляли мысли о черных верблюдах, об их нелепой гибели. Почему бы не поставить памятник там, где лежат сейчас два их черепа, и не сделать на нем надпись черной, как шерсть самой черной из семидесяти сказочных коз, краской?..

«Моя Лейла и мой верблюд — два самых прекрасных создания на свете», — говорил мне один египтянин по имени Махмуд, когда мы сидели у него за праздничным столом. И еще он мне сказал, что на арабском языке красивую девушку называют «джамиля», а верблюда — «джималь»…

Да, верблюд — чудесное творение природы: умный и терпеливый, добрый и смелый, сильный и красивый.

Мне с могучим моим верблюдом

Не страшны ни мороз, ни зной…

Строками песни, которую двадцать лет назад пела прекрасная Гангадарь, я и закончу свой рассказ о двух черных верблюдах.

ЭПИЛОГ

Нил-Ажа вложила свою руку в мою и, глядя на меня полными любви и счастья глазами, ясными, словно утреннее солнце, ласково проговорила:

Любимый, сложи поскорее очаг —

При нем я желаю всю жизнь свою быть.

От этих слов радость всколыхнулась в моем сердце.

— Ну что ж, давай сложим свой очаг!

— А я весь век свой буду при нем, стану его хранительницей, — улыбаясь, подхватила Нил-Ажа.

В следующий миг мы разом привстали на стременах, и наши кони, будто целый день только и мечтали размяться как следует, рванулись вперед, рассекая воздух. Мы мчались навстречу своему счастью!

Из-под копыт вспорхнули рябчики. Я насчитал их девять. Некоторое время они летели четким строем, один за другим, будто нанизанные на нитку девять белых монет, а потом разом опустились на землю, словно исполнилось девять заветных желаний. «Наша жизнь с Нил-Ажа, — подумал я, — начинается с добрых предзнаменований. Оставалось лишь сделать так, чтобы ее продолжение оказалось не хуже начала». Уверен, что о том же самом думала и моя невеста. Со счастливой улыбкой, поглощенные