Рассказы монгольских писателей. Том второй - Чимидийн Алагсай

свое, не понимая, что вол во дворе лучше оленя в горах. Ты не прав, мой маленький брат, за глупость не мстят, и ты скоро сам это поймешь. Твои черные, как смородина, глаза верно видят мир. Прощай, братишка. Надеюсь, все у тебя будет хорошо, — вздохнув, едва слышно произнес Амра.

Перевод А. Кудряшова.

ЖАМБЫН ПУРЭВ

Ж. Пурэв родился в 1921 году в сомоне Хайрхандулан Убурхангайского аймака в семье арата. В 1952 году окончил Монгольский государственный университет, а в 1963 году Высшие литературные курсы в Москве.

Литературным творчеством занимается с начала 40-х годов и за это время опубликовал сборники рассказов и повестей «В худоне», «Рукавицы», «Честь», а также романы «Инженер Ундрах», «Три узла».

РАСКАЯНИЕ

Экономист одного из столичных торгов Сугар, его жена, Туменделгер, ревизор по профессии, и их дочь, третьеклассница Туя жили в современной, со вкусом обставленной двухкомнатной квартире. Новая полированная мебель, красивый ковер на стене, трюмо — все свидетельствовало о достатке. Однако, как считал глава семьи, в квартире явно кое-чего не хватало. В последнее время Сугар спал и видел на полу перед диваном огромную медвежью шкуру, а над дверью ветвистые оленьи рога.

Два года назад супруги, аккуратно откладывая с получки деньги, купили хотя и не новую, но довольно в приличном состоянии, что говорится «на ходу», машину. И конечно же, благодаря ей они пристрастились к дальним поездкам за город.

До сих пор свой отпуск супруги неизменно проводили в худоне у родителей Туменделгер. Пили вволю парное молоко и кумыс, ели домашнюю сметану, творог и пенки и, загорев и поправившись, словом, прекрасно отдохнув, возвращались в город к повседневным делам и заботам. Правда, а прошлом году выбраться к родителям так и не удалось. Сугар был очень занят по работе. Зато нынче они собирались поехать непременно. Да и время для отпуска подгадали хорошее. В эту пору лета, когда у овец, как говорится, жирок начинает завязываться, в худоне в изобилии бывает молоко и кумыс, а любимых с детства молочных блюд ешь — не хочу.

От радостного предвкушения отпуска Сугар не находил себе места. Вот и сегодня, оставшись дома один, он взялся было за книгу, но душа явно не лежала к чтению. Его мысли были заняты лишь одним — подготовкой к предстоящему отпуску. Сугар отложил книгу, взял бумагу и карандаш и начал торопливо писать: «…Водка — три бутылки, конфеты — пять килограммов, сигареты — пятнадцать пачек, шелк на дэл — двенадцать метров, ружье, патроны…» Составив список, он достал из стенного шкафа свое ружье и принялся любовно его разглядывать. Темно-коричневый приклад удобно умещался в руке. Сугар прицелился. Металлическим блеском сверкнул нарез ствола. Необъяснимо приятное чувство охватило его. Он улыбнулся: «Пожалуй, в умелых руках оно уложит наповал любого зверя…»

«Да, это — оружие настоящего мужчины, — лаская взглядом ружье, проговорил про себя Сугар. — Подумать только, когда-то я считал его ненужной роскошью. А пойди сейчас найди такое. Вот только бы стрелять научиться как следует. Сколько я бродил с ним, а подстрелил-то всего ничего — одного джейрана. Ну да опыт — дело наживное». Он еще раз вскинул ружье и прицелился.

«…Когда целишься из надраенного до блеска ружья, по телу сытость разливается… Кажется, так говорят охотники», — продолжая беседовать с самим собой, пробормотал Сугар. Он только начал чистить шомполом ствол, как раздался звонок в дверь. Пришла с работы Туменделгер.

Улыбнувшись, — сразу видно, в хорошем настроении, — она еще с порога спросила:

— Ты, никак, укладываться уже начал? Что, и ружье свое решил взять?

— А как же! Для чего, спрашивается, я его тогда покупал?

— Смотри, как бы не пришлось тебе там с ним распрощаться. Ты ведь знаешь, как мой отец оберегает тот десяток диких оленей, что пасутся чуть ли не в его стойбище.

— Слава богу, на пади, где кочует твой отец, свет клином не сошелся. Почему бы мне не забраться поглубже в лес да не поохотиться там, авось и подстрелю какого-нибудь зверя, а? Пожалуй, тогда никто из вас не откажется от свежатины.

— Да ладно уж. Поживем увидим.

— А что слышно насчет твоего отпуска, Туменделгер? — спросил Сугар.

— Начальство отпускает с послезавтрашнего дня! — торжествующе ответила жена.

— Да ну? Значит, все идет по плану. У дочки тоже послезавтра учебный год заканчивается. Так что через два дня на третий рано утром в путь! Завтра еще раз машину посмотрю. Даже не верится, что мы скоро снова будем в этом раю! Сегодня же надо уложить чемоданы, — добавил Сугар и подал жене только что составленный список. — Вот взгляни, я уже тут кое-что прикинул…

Обсуждение списка длилось долго, и все это время Сугар возился с ружьем, а Туменделгер охорашивалась перед зеркалом.

Старик Ядма и его жена Цэвел какой уж год кочевали в пределах пади Бага-цохиот, словно прикованные к ней цепью. Седой, с жиденькой бородкой (если бородкой можно назвать несколько длинных волосков под нижней губой) шестидесятилетний старик Ядма прослыл в округе ни больше ни меньше как «дух-хранитель» пади. Каждый день как неприкаянный он объезжал свои владения, зорко охраняя здешнее стадо диких оленей. С особой враждебностью он относился к охотникам и всем посторонним в пади Бага-цохиот, за что люди его недолюбливали и называли «жилой» и цепным псом. И не случайно: нрав у старика был крутой. Впрочем, судите сами. Как-то в падь в поисках пропавшего коня забрел человек. Старик Ядма тут как тут.

— Ты кто такой? Чего здесь шляешься? Какого лешего тебе надо в этих безлюдных местах? — набросился он на беднягу. — Смотри, огонь не разводи: тайгу подожжешь, всех зверей и пташек мне распугаешь!

Не жалея коня, старик Ядма карабкался по горам и кряжам, продирался сквозь тайгу, но добирался-таки до каждого, кто приходил в падь, хотя бы даже за ягодами и орехами. Выспрашивал, кто такие и откуда, требовал письменного разрешения на проход в падь, а тех, у кого такового не было, тут же выпроваживал за пределы своих «владений». При этом, не скупясь на угрозы, размахивал перед ошеломленными пришельцами изрядно потрепанным удостоверением активиста лесоохраны.

— Ядма, дорогой мой! — не раз увещевала его супруга Цэвел. — Зачем же ты скрываешь от людей богатство и красоту природы, зачем ругаешься со всеми? Вот уж и славу себе дурную нажил. Мало тебе забот о стадо, которое доверило нам объединение? Подумал бы о детях: что о них скажут люди?..

— А о ком же, если не о детях, я думаю, скажи на милость? — хмурясь, возражал ей Ядма. — По-твоему,