Наша кровь - Хесус Лара

Осыпая проклятиями «злодеев из Саукапанпы», водитель направился во двор; при виде молчаливых страданий раненых, сбившихся в углу, он замер и только пробормотал: «Товарищи!.. Товарищи!..»

Знахарь распределил, кто останется на его попечении, а кого ввиду тяжелого состояния необходимо тотчас отвезти в город. Таких оказалось пять: четверо мужчин и одна девушка — Микита. Больше всех досталось Туми; у него были сломаны рука и ключица, раскроена голова, все тело в кровоподтеках. У дяди Агапу во всю щеку зияла рваная рана; глаза на чудовищно обезображенном и распухшем лице почти совсем заплыли, он едва различал очертания предметов; сильная боль в пояснице не давала ему ни лежать, ни сидеть, ни подняться на ноги. У Тули было сломано ребро, а багрово-синяя лодыжка непомерно вздулась; знахарь предполагал, что у него тоже перелом, во всяком случае, он не брался помочь пострадавшему. У Шахтера была содрана кожа с половины лица, казалось, по нему прошло целое стадо волов; сломанная рука висела безжизненной плетью. У бедняжки Микиты на лбу темнела такая же глубокая рана, как и у отца; жалобные стоны против воли вырывались из ее груди,— боль была нестерпимой.

Негодующие крики крестьян не смолкали всю ночь. Как разъяренные звери, они рыскали по окрестностям в надежде схватить преступников. Они поднимались на холм, шарили по оврагам, стреляли наугад. Все было тщетно. Кто-то предложил взять Саукапанпу приступом. Все ухватились за эту мысль, и разногласия возникли лишь при обсуждении плана атаки. Шахтер, придя в себя, стал возражать против такого сумасбродства со всей энергией, на которую он был только способен в тот момент.

Нагруженная пострадавшими машина готовилась отправиться в путь: вокруг нее сгрудилась толпа. Женщины плакали. Мужчины, охваченные бессильным гневом, молчали. Машина тронулась, и Шахтер, который не мог произнести ни слова, собрал остаток сил и поднял вверх судорожно стиснутый кулак здоровой руки. Крестьяне вновь воспрянули духом — так оживают поля, когда после пронесшейся бури на небе светлым знамением засияет радуга. Лес сжатых кулаков взметнулся вверх, и стоголосое эхо отозвалось в горах на единый мощный крик:

— Возвращайтесь здоровыми! Мы ждем вас, товарищи!

Эти слова прозвучали клятвой в сердце Шахтера.

Хотя водитель осторожно вел машину, раненые несказанно страдали. Микита протяжно стонала и вскрикивала. При каждом толчке на ухабах девушке казалось, что ее бедная голова оторвется от шеи. Напрасно товарищи по несчастью старались ее подбодрить. Окровавленная повязка на лбу все сильнее намокала; при въезде на окраину города девушка, которую Шахтер с трудом поддерживал здоровой рукой, потеряла сознание. Раненых поместили не в больницу, а в клинику, носившую имя необычное и полное значения — «Тупак Катари». Хирург весь день делал рентгеновские снимки, вправлял суставы, накладывал гипс, швы.

Это были тягостные дни. Единственной отрадой раненых была нравственная поддержка со стороны городских товарищей. Проникнутые чувством единства, рабочие, ремесленники, студенты, служащие — все старались вселить в них бодрость, согреть дружеским, братским словом. Боль понемногу стихала, дни потекли спокойные. Но посещения друзей не прекратились, напротив. Теперь они приходили целой гурьбой, принося с собой то корзинку фруктов, то кулек сластей. Посыпались шутки, рассказы, зазвенел смех.

Четверо мужчин лежали в маленькой палате. Она была настолько тесна, что приходилось удивляться, как в ней разместили четыре койки. Гостям и вовсе негде было повернуться: кто присаживался на край постели, а кто просто стоял у порога.

Палата Микиты была даже меньше, чем ее комнатка дома. Девушка, которая, казалось, пострадала больше других, поправлялась быстрее всех. Она рано вставала и принималась помогать сестрам в клинике.

Свободные часы после перевязок, лечения и прихода друзей Шахтер посвящал чтению газет, принесенных товарищами: самые важные известия он переводил на язык кечуа. Но кончалось чтение газет, а времени до конца дня оставалось еще очень много. Иной раз он принимался читать и переводить вслух какую-нибудь книгу. Но это было утомительным занятием. Крестьяне не могли долго слушать малопонятные, а иной раз просто неинтересные для них вещи. В не заполненную ничем пустоту проникала скука, назойливая, как писк москита. Один только Шахтер не скучал. Время, заполненное мыслями о Миките, летело быстро. Теперь он боялся, что она и слышать о нем не захочет. Страдания, выпавшие на долю девушки и ее родителей, способны нагнать страх на любого человека. Познакомившись с опасностями, подстерегавшими коммуниста, даже искренне любящее существо не выдержит испытания. Ведь Микита заглядывала в мужскую палату только затем, чтобы справиться о здоровье отца.

Предаваясь таким грустным размышлениям, Шахтер однажды решил, что надо научить Микиту читать. Туми нашел мысль друга превосходной, остальные тоже безоговорочно ее одобрили. Но ни у кого этот план не вызвал такого волнения и восторга, как у Микиты. Научиться читать — эту мечту девушка лелеяла с давних пор. В школе она выделялась своим усердием и понятливостью. Когда же пришлось ради домашних дел расстаться со школой, девушка втихомолку пролила немало слез.

Учитель — товарищ — принес девушке составленный им на языке кечуа рукописный букварь. Он считал, что нелепо обучать детей на непонятном им языке. Правильнее преподавать в школе на родном языке. Тогда маленькие индейцы научатся читать с такой же легкостью, с какой постигают эту премудрость их сверстники, для которых родной язык — испанский.

В первый день занятий оказалось, что Микита все забыла. То немногое, чему она научилась в школе, улетучилось из ее памяти. Но усердие и желание учиться были так велики, что, к удивлению Шахтера, девушка с необычайной быстротой осилила букварь. Таких же успехов она достигла и в письме. По просьбе девушки ее новый учитель задавал ей на урок по три-четыре странички прописей. Она уходила к себе в палату, и через два-три часа на всех строчках красовались старательно выведенные буквы.

Как-то, взяв рассеянно в руки тетрадку, Шахтер наткнулся на неожиданную находку — всего два слова, но в его глазах они превратились в целое послание: девушка твердой рукой вывела на первой строчке томас, а на второй — шахтер, как привыкли его называть в деревне. Когда учитель взглянул на ученицу, та от смущения уставилась глазами в землю, щеки ее вспыхнули заревом. Окрыленный надеждой, Томас, как подобает влюбленному, счел своим долгом откликнуться и на другой же день написал среди букв-образцов имя Микиты. На этот раз ревностная ученица заполнила его именем все строчки.

С той поры влюбленные постоянно обменивались этими наивными,