Виланд - Чарлз Брокден Браун

Мне не была до конца понятна идея необходимости соблюдать полную тайну, но вероятно, эта необходимость станет очевидной, когда я узнаю о связях, которые существуют между Европой и воображаемой колонией. Но как же мне поступить? Я был согласен соблюсти все условия. Может быть, я не буду согласен с целями этого братства, но я буду волен порвать с ним или не вступать в него. То, что я буду обязан хранить его тайну, несомненно, было разумным.

Казалось, Ладлоу скорее старался охладить, чем подогреть мой пыл. Он пресекал все мои попытки вновь заговорить на эту тему. Он говорил о тяготах того положения, которого я добиваюсь, о соблазне нарушить свой долг, которому я буду постоянно подвергаться, о неизбежной смерти, которая ждет меня в случае малейшего нарушения обета, о долгих годах ученичества, которые будут предшествовать тому времени, когда я буду готов стать членом этого конклава.

Иногда при мысли об таких трудностях я чувствовал, что моё мужество мне изменяет... Но разумеется, пыл превозмог мою слабость, и Ладлоу, наконец, объявил, что он готов помочь мне осуществить мое желание. Он сказал, что для этого необходимо поставить меня в известность еще об одном обязательстве, налагаемом на каждого вступающего в братство.

Прежде, чем любого из них сочтут достаточно подготовленным, члены братства должны его как следует узнать. Поэтому он обязан рассказать все о своей жизни и открыть все тайны своей души. Мне же следует сначала исповедаться Ладлоу, а потом я буду должен в определенное время рассказывать ему о каждой своей новой мысли, о каждом новом событии в моей жизни. Я должен быть с ним абсолютно откровенным и не иметь от него никаких тайн без исключений. За нарушение этого правила полагалось такое же наказание, как и за предыдущее. Существовали средства, при помощи которых можно было обнаружить малейшее отклонение от этого правила, и за этим неумолимо и неизбежно следовала мгновенная смерть. Если обязанность хранить тайну была уже тяжёлым испытанием, то обязанность быть откровенным в той степени, в какой это требовалось, была еще более трудной задачей, и мне понадобилось еще какое-то время для раздумья. В моей воле было повременить: мало того, чем больше времени у меня было бы на раздумье, тем лучше, но раз уж я ступил на этот путь, не в моей власти было сойти с него. После того, как я провозглашу о своем согласии проявлять такую откровенность, малейшая попытка утаить истину или слицемерить будет стоить мне жизни.

И в самом деле, над этим стоило призадуматься. До этих пор я был виновен в том, что не был откровенен со своим другом до конца. У нас с ним не было никакого официального соглашения, но между нами было нечто в роде молчаливой договоренности, по которой мне не следовало скрывать от него какие-либо важные обстоятельства моей жизни. Мысль об этом постоянно не давала мне покоя. Много раз по разным поводам я прибегал к использованию своих чревовещательных способностей, но в разговорах с Ладлоу не испытывал ни малейшего желания открыться ему. Мне нелегко объяснить причины, почему я скрывал это. В основном, мною владела сила привычки, но я также считал, что действенность этого инструмента зависит от сохранения тайны его существования. Рассказать кому-либо об этом секрете означало покончить с моим преимуществом перед остальными людьми: ведь не в моей власти было предусмотреть, скольким людям он станет известен.

С каждым днем мне становилось все труднее перешагнуть эту черту. Признаться в своей скрытности мне мешало чувство стыда. Характер наших отношений с Ладлоу был таков, что он счел бы мою скрытность непростительной, а мне не хотелось испытать на себе его гнев или презрение. Теперь же, когда я решил ступить на новую стезю, мне пришлось бы открыть свой секрет: он должен знать о моей тайне, самой важной для меня. Рассказав ему о том, что я утаивал от него прежде, я рисковал возбудить в нем гнев и подозрения. Эта мысль очень беспокоила меня.

Конечно, был один способ избежать всех этих затруднений, если только он не приведет меня к еще большим затруднениям. Я мог бы рассказать ему обо всем, кроме моей тайны, и продолжать хранить свой секрет. Но не подвергнусь ли я ужасному наказанию? Неужели никто и никогда не догадается о моем секрете и не сумеет его раскрыть?

Когда я размышлял о природе своего дара, который в человеке возможно лишь подозревать, поскольку узнать о нем можно только в том случае, если человек сам в нем сознается, я испытывал сильное искушение умолчать о нем.

Если бы я заявил, что обладаю таким свойством, большинство людей назвали бы меня лжецом. Мои слова сочли бы нелепой и дерзкой попыткой очистить себя от подозрений в сношениях с демонами или в служении врагу рода человеческого. Однако в данном случае такой опасности не было, поскольку Ладлоу отрицал сверхъестественное происхождение этих звуков.

На этот раз мое решение определила отнюдь не моя вера в святость любой истины. В этом отношении Ладлоу научил меня поступать всегда в соответствии с обстоятельствами. Если я могу достигнуть своей цели, не прибегая ко лжи, то следует придерживаться истины, если же нет, то ею можно пожертвовать без угрызений совести.

Тем не менее, в такой важный момент мне не следовало проявлять поспешность. Казалось, Ладлоу никоим образом не осуждал меня за эту отсрочку, он всегда хвалил меня за мою осторожность и предупреждал, чтобы я поступал обдуманно. В основном голова моя была занята мыслями об этом предмете, и посторонние занятия и развлечения редко отвлекали меня от них.

Однажды вечером, после того, как я целый день провёл у себя в комнате, я решил отдохнуть и прогуляться. В голове кружились воспоминания, по большей части связанные с жизнью в Испании. Я пошел по направлению к полям, погрузившись в воспоминания, и очнулся от них только тогда, когда прошёл несколько миль по дороге, ведущей к Миту. Уже приближалась ночь и стало темно, так как луна зашла. Я немного устал и к тому же ещё не решил, как мне поступать дальше. Я сел на поросшую травой скамью, стоявшую у дороги. Место, которое я выбрал, находилось в стороне от прохожих и было скрыто густой темнотой.

Прошло некоторое время, и я услышал шум приближающегося экипажа. Я увидел карету, запряженную шестеркой лошадей, кучера и форейтора, но не увидел