Виланд - Чарлз Брокден Браун

Нельзя было без восторга представлять себе эти картины. Их глубина и ширь поражали воображение. Мне хотелось верить тому, что когда-нибудь и где-нибудь эти мечты осуществятся. Было ясно, что народы Европы погрязли в большем грехе, и они вечно будут жертвами нескончаемых несчастий. Все попытки отдельных личностей изменить их жизнь будут бесплодными. Следовательно, тот, кто хочет утвердить верные принципы и справедливую государственную систему, которую восприняло бы все общество, должен изобрести что-то необыкновенное.

Раздумывая обо всем этом, я вспоминал свою родную страну, в которой несколько колонистов из Британии посеяли первые семена, из которых ныне произросли могущественные и многонаселенные империи. На новое место они приехали отягощенные грузом всех своих былых предрассудков, однако таково было влияние новых условий жизни, борьбы за своё собственное счастье, более простых форм правления, без королей и дворянства, что они были гораздо более счастливы, чем люди в их родном отечестве.

Невозможно преодолеть все предрассудки и изменить обычаи миллионов людей. Человеческое мышление, подверженное влиянию общества, неуклонно следует в заданном направлении. Но по этой же причине следует ожидать, что люди, которые начинают с заблуждения, так и будут до конца заблуждаться, а те, кто начинает с истины, будут придерживаться ее всегда. Обычай и прецедент в обоих случаях будут действовать с равной силой.

Допустим, что несколько человек, достаточно просвещенных и бескорыстных, поселятся в каком-нибудь месте, где раньше никто не жил. Допустим, что их план общественного устройства будет основан на равенстве и справедливости, и как бы ни было мало их первоначальное число, оно неизбежно возрастет, и появится новая нация. К прочим явлениям, порожденным государственной справедливостью, следует отнести быстрый рост числа членов общины. Сотни людей, освободившихся от рабских обязанностей, обладающих мудростью и физическим здоровьем, с невероятной быстротой превратятся в тысячи, а тысячи — в миллионы. И новая раса, воспитанная на истине, сможет через несколько веков заполнить весь мир.

Таковы мечты юности! Я не мог расстаться с ними. Я знал, что они незрелы, но верил в то, что время и раздумья придадут им солидности. А пока я делился ими с Ладлоу.

В ответ Ладлоу сообщил мне, что мои рассуждения навели его на новые мысли. Он долго и серьезно обдумывал, каким образом ему следует устроить мою судьбу. Он не надеялся на то, что мне когда-либо удастся достигнуть такой степени самоусовершествования, какой достиг он сам. Для этого требовалось иметь такой высокий уровень духовного развития и такую твердость взглядов, какими люди редко обладают и которые я смогу приобрести только ценой героических усилий. До сих пор каждый новый шаг в моем интеллектуальном развитии усиливал его надежду, и он еще больше, чем прежде, верил в то, что я преуспею в этой жизни. Однако, до этого еще далеко. Сначала надо пройти предварительную подготовку, приобрести такие качества, которые требуют неустанного труда над самим собой, и подвергнуть мою добродетель суровым испытаниям.

В настоящее время он не властен сообщить еще что-либо, но если я не придумаю ничего лучшего, он советует мне закончить дела в Испании и не медля приехать к нему. Мое знание этой страны будет в высшей степени полезным в том случае, если я в конце концов удостоюсь чести, о которой он говорил, и некоторые из этих предварительных шагов можно предпринять только при его участии и в его присутствии.

Я охотно повиновался и вскоре прибыл в Дублин. Всё это время мои мысли были заняты письмом моего друга. Его замысел, что бы он ни задумал, возник, по-видимому, благодаря моему плану колонизации и тому, что я предпочитал именно этот способ для широкого и постоянного воздействия на людей. Нетрудно было догадаться, что способ этот был принят с некоторыми тайными изменениями и оговорками.

Мне всегда казалось удивительным, что никто раньше не додумался до такого простого способа. Наш земной шар был еще очень плохо изучен. Было бы естественно предположить, что на нем неисследованных земель больше, чем известных нам, и возможно, население их многочисленней. Орден иезуитов показал нам пример осуществления подобного замысла со всеми его достоинствами и недостатками. В его основу были заложены неверные понятия о религии и политике, и их нелепый выбор пал на страну, которая находилась в пределах досягаемости европейского тирана с его деспотизмом и честолюбием.

Воспользоваться их опытом было бы мудрым шагом и сделать это было бы нетрудно. Такое сообщество, которое опиралось бы на двух китов — преданность идее и энтузиазм,

могло бы существовать в центре Европы многие века, и его влияние, которое было бы безграничным, могло бы распространиться и на некоторые регионы Южного полушария. С его помощью можно было бы создать новые общественные и политические институты, повысить нравственность, дать простор для проявления мудрости, и все это не имело бы ничего общего с теми проявлениями римского или средневекового варварства, заметными в жизни так называемых цивилизованных народов. Теперь я верил в то, что какой-нибудь из подобных планов был уже осуществлён, и Ладлоу принимал в этом участие. Тогда нетрудно было объяснить и ту осторожность, которую он проявлял в этом вопросе, необходимость серьёзной проверки каждого, кто собирался приобщиться к этому делу, ту тщательность, с которой проверялись его стойкость и добродетель. Я слишком благоговел перед величием этого замысла и слишком верил в Ладлоу, чтобы отказаться принять участие в таком деле, которое помогло бы моему усовершенствованию.

Наша встреча с Ладлоу была теплой и сердечной. Я нашёл его совершенно прежним. Его внешний вид, манеры и поведение оставались такими же, как и раньше. Моя жизнь вошла в прежнюю колею, но наши встречи и беседы стали более частыми. Мы постоянно завтракали вместе, и наш разговор затягивался до полудня.

Некоторое время мы беседовали только на общие темы. Я полагал, что именно он должен завести разговор на более интересную материю, однако, он не проявлял к этому ни малейшего желания. Его сдержанность несколько удивляла меня, и я начал подозревать, что его планы в отношении моего будущего пока откладываются. Чтобы удостовериться в этом, я наконец отважился напомнить о содержании его последнего письма и поинтересоваться, не изменились ли его планы.

Ладлоу ответил, что его решения бывают слишком серьезными, чтобы он мог их поспешно принимать или поспешно от них отказываться. То положение, о котором он говорил, настолько высоко, что его можно достичь лишь с помощью многолетнего усердного труда, и это целиком зависит от меня. По крайней