Виланд - Чарлз Брокден Браун

как и всего остального в образе действий человека, состоит в стремлении к добру, и следовательно, правдивость не является первостепенной и врожденной добродетелью человека, то, что мой долг основывается на знании и предвидении образа действий других людей, а поскольку люди в действительности слабохарактерны и лживы, и беспристрастная оценка последствий откровенности может иногда возвести в долг лицемерие, — все это были истины, которые открылись мне не сразу. Когда же наступило прозрение, оно оказалось плодом объединенных трудов. Я не видел в поведении Ладлоу ничего, кроме доказательств его искренности и неизменного здравомыслия.

Способы, при помощи которых этому человеку удалось приспособить меня для своих целей, оказались успешными, возможно, благодаря тому, что я был молод и невежествен. Вероятно, я внушил вам преувеличенное представление о его ловкости и изворотливости. Об этом мне трудно судить. Ясно одно: ни время, ни размышления не уменьшали моего удивления перед глубиной его замыслов и той настойчивостью, с которой он следовал им. Пересказывая их подробно, я рискую наскучить вам, однако, только детальный рассказ может дать достаточно ясное представление о его хитрости и терпении.

Будет достаточно, если я расскажу, что по истечению некоторого времени, необходимого для подготовки к путешествию и приготовлений, нужных для того, чтобы поддерживать постоянную связь с Ладлоу, я отплыл в Барселону. Я всегда отличался бесконечным любопытством и был очень внимателен. Здесь же находилось обширное поле для применения всех моих сил, нашёл себе наставника в моей новой религии. Я прокрался в души священников и исповедников. Идальго и крестьянин, монах и прелат, аскетичный и сластолюбивый фанатик — все они подверглись моему изучению.

Главным предметом моего внимания были люди и то общество, в котором я вращался. Но я проявлял внимание и к неживой природе, а также часто раздумывал о прошедших временах. Если добродетель способна поддерживать здоровье в теле человека и доставлять высочайшее наслаждение всем органам чувств, увеличивать и улучшать наш умственный потенциал, то не было в мире более безупречной добродетели, чем та, которой обладал я. Если поступать в соответствии с понятиями о правильном, если создавать себе принципы, освободившись от всех предрассудков и эгоизма, означает иметь чистую совесть, то я мог по праву сказать, что она у меня была чиста.

Я не претендую на то, чтобы занять почетное место в ряду людей с высокими моральными принципами. Ваши понятия о долге во многом отличаются от моих. Если обман, который совершают систематически из любви к истине, и сладострастие, которое не компенсирует утрату здоровья, следует подвергнуть осуждению, то меня есть за что осуждать. И это, конечно, еще не все мои прегрешения. Я часто прибегал к обману там, где в этом не было необходимости, и мои чревовещательные способности также не пропадали втуне. То, что произошло с Вами, может в некоторой степени дать Вам представление о случаях, когда я использовал свои мистические способности. На самом деле, ни в одном из этих случаев не произошло ничего страшного, и по большей части, они являлись результатом хорошо подготовленного плана.

Перечислять их можно было бы бесконечно. Все эти случаи были задуманы для того, чтобы проявить свою власть: осмеять предрассудок, убедить скептиков, покончить с последними колебаниями нежной женской души, вкрасться в доверие к придворным и монахам.

Первый подобный случай произошел в монастыре Эскуриала. Некоторое время я пользовался гостеприимством этого братства, предоставившем в мое распоряжение келью в этом величественном и угрюмом здании. В основном, меня привлекли туда сокровища арабской литературы, хранившиеся там под надзором образованного маронита из Ливана. Однажды вечером, стоя на ступеньках огромного алтаря, этот благочестивый брат распространялся о чудесных случаях в истории его религии и в своем экстазе воззвал к святому Лаврентию, изображение мученичества которого находилось прямо перед нами. Как только прозвучал его призыв, святой в алтаре послушно отозвался и шепотом приказал еретику верить и трепетать. Об этом случае узнал весь монастырь. Я, хоть и не совсем охотно, не мог отказаться засвидетельствовать истинность этого происшествия, и с тех пор влияние этого случая на мою веру было ясно видно во всем моем поведении.

В Севилье одну благородную даму, виновную во многих запретных грехах, в конце концов пробудил к раскаянью небесный глас, который, как она вообразила, повелел ей искупить свои прегрешения тридцатидневным полным постом. Ее друзья увидели, что нет никакой возможности разубедить её или заставить силой отказаться от своего решения. Мне случилось находиться в одном многочисленном собрании, где присутствовала и эта дама. Разговор зашел об этом фатальном обмане чувств, и дама получила возможность высказаться в защиту своего мнения. Во время паузы в разговоре с потолка раздался голос, который подтвердил правдивость слов дамы, но в то же время он отменил свое прежнее повеление и, приняв во внимание ее искреннюю веру, провозгласил, что она прощена. Присутствующие удовольствовались этим доказательством и поверили ей, а сама дама согласилась вкушать пищу.

В своих частых и обстоятельных письмах к Ладлоу я писал обо всем том, что мне довелось видеть и наблюдать. Какое-то чувство, которое мне трудно определить, заставляло меня обходить молчанием все случаи, связанные с моим чревовещанием. Обо всем остальном я писал ему очень подробно, ничего не скрывая. Я живо описывал ему все то, что я видел в течение дня, и бесстрашно излагал, как только предоставлялся случай, свои взгляды на религию и образ правления. Ладлоу поощрял меня в этом и не упускал возможности покритиковать и сделать свои выводы.

Он учил меня приписывать болезни, которыми поражено общество, неправильному мировоззрению. Абсурдное неравенство в распределении власти и собственности породили бедность и богатство, а они стали источниками роскоши и преступления. С этим я охотно соглашался, однако найти лекарство от этих болезней, средства для исправления этих ошибок было не так-то просто. Мы были склонны отнести их на счет врожденных недостатков в нравственной конституции человека, мы полагали, что угнетение и тирания появились на свет вследствие природной необходимости и исчезнут только тогда, когда перестанет существовать человеческий род. Ладлоу старался доказать, что это произошло не случайно: человек это продукт обстоятельств, он способен бесконечно совершенствоваться, его прогресс остановился из-за искусственного препятствия в виде государственной власти, а когда это препятствие будет устранено, сбудутся самые заветные мечты человечества.

От перечисления и пояснения зол, порождённых нашими нынешними институтами власти, он обычно переходил к изложению некоего плана утопического общества, в котором царство разума сменит собой царство насилия, где повсеместно будет царить справедливость, где интересы общества будут совпадать с интересами отдельной личности, где всеобщей