Виланд - Чарлз Брокден Браун

обещания. Было бы справедливым помочь мне в этом путешествии и, возможно, будет так же справедливо продолжать помогать мне и после. В значительной степени это зависит от меня. Его помощь будет прямо пропорциональна моим нуждам и моим заслугам, и мне следует заботиться лишь о том, чтобы мои требования были правомерны.

Этот план показался мне вполне справедливым. Меня обуревала жажда перемены мест, здесь же мое положение могло перемениться только к худшему, я верил в постоянство дружеских чувств Ладлоу. По крайней мере, лучше было поверить в них, чем в успех моей затеи с Дороти, которая явилась бы просто жестом отчаяния. В конце концов, я решил уехать вместе с ним.

Во время всего нашего путешествия мои мысли были заняты собственными проблемами. На корабле не было других пассажиров, кроме нас с Ладлоу, поэтому я постоянно размышлял о своем положении и особенностях характера моего друга. Надо полагать, что я не был невнимательным или безразличным наблюдателем.

В поведении Ладлоу не было заметно никаких перемен, и в его беседах не наблюдалось ничего странного. Казалось, его чувства оставались неизменными, и в его словах не было фальши. Спал он крепко и по утрам был бодр и спокоен. Как в своих занятиях, так и в своих удовольствиях он был скромен и умерен, поэтому у него был ясный взгляд на жизнь и отменное здоровье.

Его отношение ко мне, так же, как и все его поведение, основывалось на этих незыблемых принципах. Мое положение было несколько сомнительным и щекотливым. Казалось,

он этого не замечал, и все же никакая несправедливость не могла ускользнуть от его внимания.

Само собой разумеется, мне хотелось узнать и о его состоянии, и о других обстоятельствах его жизни. Мои понятия о вежливости не позволяли задавать прямые вопросы. Ну, а косвенным путем мне не удалось выяснить ничего, кроме того, что он обладал большим и независимым состоянием и что у него были две сестры, которые занимали в обществе приблизительно такое же положение, как и сам Ладлоу. Хотя он был в разговоре со мной абсолютно откровенен, я так ничего и не смог узнать о его прежней жизни. Я всего лишь догадывался о том, что целью его путешествия в Америку было простое любопытство.

Я постоянно думал о том, чем мне предстоит заниматься. У меня не было твердого мнения на этот счет. Мне, не имевшему профессии или привычки трудиться, или постоянного дохода, мир казался океаном, по которому меня отправили плыть в лодке без руля и ветрил. Мир, в который я готовился вступить, был незнаком и неизведан, и хотя я был согласен на то, чтобы мной руководили, мне не хотелось полагаться только на чью-то поддержку.

Поскольку эта мысль занимала меня больше всего, я часто заговаривал на эту тему с моим другом, но он всякий раз предоставлял мне возможность говорить одному, хотя в других случаях старался вести беседу сам. Он находил возражения против любых планов, которые я предлагал. Все гуманитарные профессии подвергались осуждению как развращающие ум, поскольку они давали простор для низменных поводов распространять среди людей ошибочные представления и ложные принципы. Мастерство в искусстве приобретается медленно, а успех, хотя за него приходится платить честностью и независимостью, бывает сомнительным и непостоянным. Технические профессии также были признаны негодными. Они были плохи тем, что потворствовали прихотям богачей и способствовали увеличению числа предметов роскоши. Они оказывали пагубное воздействие на умственные способности и жизненные силы ремесленника, они истощали его тело и ожесточали его душу.

Когда я указывал Ладлоу на необходимость некоторых отраслей труда, он молча признавал эту необходимость, но отказывался руководить мной в поисках занятия, которое, не будучи свободно от недостатков, все же имело бы минимум отрицательных сторон. Ладлоу говорил о том, как мало человеку по-настоящему нужно, о соблазнах, которыми чревато обладание деньгами, о преимуществах уединенной жизни и о необходимости освободить себя от предрассудков, которые правят миром.

Его рассуждения лишь сбивали меня с толку и увеличивали мою растерянность. Их воздействие было настолько сильным, что я, наконец, отказался от всех разговоров на эту тему и постарался перестать думать об этом. Когда наше путешествие закончится и я все увижу собственными глазами, тогда я смогу лучше обдумать те шаги, которые мне следует предпринять.

Наконец мы прибыли в Белфаст. Оттуда мы не медля отправились в Дублин. Ко мне относились как к члену семьи мистера Ладлоу. Когда я выразил свою неуверенность по поводу того положения, которое мне следует занять, он сделал прямое и сердечное предложение быть гостем в его доме. Мои обстоятельства не позволяли выбирать, и я охотно согласился на это предложение. Некоторое время мое внимание было поглощено разнообразием и новизной окружающей обстановки. Однако, когда это чувство прошло, я снова стал думать о себе и своем приятеле, и мне хватало пищи для размышлений. Дом Ладлоу был просторным и удобным, роскошно и элегантно обставленным. В мое безраздельное пользование была предоставлена анфилада из нескольких комнат, и я получил доступ к библиотеке, которая была очень хорошо подобрана. Кушанье мне подавали в мою комнату, причем блюда я выбирал и заказывал заранее. Иногда Ладлоу приглашал меня позавтракать вместе с ним, и этот час проходил в серьезной и оживлённой беседе. Всё остальное время суток я его не видел,

и поскольку его апартаменты были полностью изолированы от той части дома, где жил я, у меня не было возможности узнать, чем он бывает занят.

Ладлоу считал такой образ жизни наиболее совместимым с понятием свободы. Ему нравилось рассуждать об ужасах совместной жизни. Люди, вынужденные жить в одном доме, есть, спать и общаться между собой в определенные часы, не знают, что такое настоящая свобода и независимость. Общество никогда не избавится от рабства и страдания, пока не будут разорваны искусственные связи, удерживающие людей под одной крышей. Ладлоу старался строить жизнь в соответствии со своими принципами и обеспечить себе столько свободы, сколь это возможно в современном обществе. Мне он предоставил такую же независимость, какою пользовался сам. Я распределял свое время по собственному усмотрению, сам выбирал себе занятия и круг общения.

Однако я охотно бы расстался с этими привилегиями, которые казались такими ценными, когда я слушал его доводы. Одиночество с каждым днем угнетало меня все сильнее. Я ел и пил, радовался новой одежде и наслаждался покоем, ни о чем не думая и ничем себя не утруждая. Я гулял, сколько хотел, уходил и возвращался, когда считал нужным, и всё же испытывал неудовлетворение