Как выжить в книжном клубе - Виктория Дауд

теперь, Шарлотта, если тебе так отчаянно нужен контакт с внешним миром, предлагаю организовать небольшую поисковую группу: хорошенько одеться и пройтись до конца дороги, чтобы оценить обстановку.

— Она была непроходима, когда мы… — начал Ангел.

— И что вас на подвиги тянет? — перебила его Мирабель. — Почему бы не посидеть денек спокойно?

— Мы могли бы обсудить книгу, — предложила Бриджет.

— Не верю, что у Шарлотты есть срочное дело, ради которого стоит замерзнуть и погибнуть в непролазном снегу.

— Как ты смеешь, Мирабель? Да будет тебе известно, что в четверг состоится заседание «Женского института», и я назначена председателем. Мне поручили найти основного докладчика. Разумеется, для тебя это пустой звук, ведь ты никогда не пыталась что-нибудь организовать… начиная с собственной жизни.

— К чему ты клонишь?

— Сама знаешь!

— Если ты намекаешь…

— Тебе прекрасно известно, на что я намекаю. Прилипла к моей сестре, как пиявка! Ты утомляешь ее своим назойливым присутствием. Если бы Джордж был сегодня с нами…

У меня зазвенело в ушах: на высокой, пронзительной ноте, словно плохо настроенное радио. Имя упало, как тьма. Даже оба Ангела, занятые уборкой, видимо, поняли, что произнесено непроизносимое, и остановились. Джордж. Он папа, а никакой не Джордж! Я не узнавала этого имени, встретив в документах или услышав от чиновников, которые налетают откуда ни возьмись, когда твой папа умирает. В бланках нет места, чтобы объяснить: имя матери — Пандора; имя отца… Я всегда колебалась, написать ли «Джордж (умер)» или совсем ничего, как будто его больше не существует. Если произнести или написать его имя, он превращался в незнакомца. Полагаю, то же самое происходит со многими отцами и их дочерями. Мы не знаем, какую жизнь они ведут, для нас они идеальны. Как только гаснет ореол святости, они становятся людьми, настоящими, несовершенными. В отличие от папы, человек по имени Джордж не был совершенством.

Я закрыла глаза и вновь услышала резкий смех ворона. И, как всегда, папин голос. «Я ее не вижу…» Я покачнулась и упала обратно в кресло.

— Урсула, — донесся мамин голос.

Я быстро открыла глаза и поняла, что она испытывает не беспокойство, а досаду.

Надо мной склонилась Гадость.

— Отличная игра! — сказала она, глядя на меня, но обращаясь к остальным, растянула губы в улыбке и добавила: — Ты не думала записаться в любительский театр?

Она рассмеялась и огляделась вокруг в поисках одобрения.

— Надеюсь, прогулка проветрит всем мозги.

Мама отодвинула стул и встала со сдержанной грацией, что удавалось ей крайне редко. Она медленно вышла из комнаты, видимо сдерживая тошноту. Я напрасно надеялась, что она оглянется проверить мое самочувствие.

Мирабель с тетей Шарлоттой еще несколько минут играли в гляделки, источая взаимное отвращение.

— Может, позже обсудим книгу, — тихо сказала Бриджет.

Оставив чудную компанию допивать чай вприкуску с упреками, я постояла в холле, прислонившись к стене, и дождалась, пока утихнет гнев. Я честно старалась не позволять Гадости выбесить меня, но иногда накатывало. Не так легко заделать трещины и остановить поток горечи и обид.

* * *

Как ни странно, на улице мы почувствовали еще большую оторванность от цивилизации. Теплая, по-своему уютная обстановка дома в какой-то степени ограждала нас от крайностей внешнего мира. Мы не осознавали всех масштабов бедствия, пока не столкнулись с ним лицом к лицу. Гадость решила остаться дома, черпая утешение и душевное равновесие в ванной. Мирабель заявила, что скорее ад замерзнет, чем она станет помогать этой стерве Шарлотте, а Бриджет ушла читать Мистеру Трезвону. Таким образом, в отважную экспедицию отправились мы втроем: Шарлотта, мама и я.

Шарлотта напялила на себя всю имеющуюся у нее теплую деревенскую одежду и превратилась в старуху из сериала «Последнее летнее вино», за которой охотятся на болотах. Мама вела себя подозрительно тихо, и меня это изрядно смущало. Ее не интересовала цель нашей вылазки, она просто вышла подышать.

Порой мне кажется, что она до сих пор тоскует по папе. Возможно, ей и сейчас больно слышать его имя. Хотя папа раздражал ее отсутствием амбиций, бесхребетностью и наивностью, она скучала по нему, как по старой пижаме. Я думала, что она оправилась от его смерти неприлично быстро. Видимо, я ошибалась.

«Не могут все люди быть такими мелодраматичными, как ты, Урсула», — часто говорит мне она.

Мы вышли на улицу. Обнаженные фигуры героев и богов, затянутые ледяной коркой, засыпало снегом. У двери застыла парочка полуголых богинь, окаменевших от холода.

— Она далеко не уйдет без…

— Ради всего святого, заткнись, Шарлотта, — оборвала ее мама.

Тетя Шарлотта тяжело потопала по снегу в своей амуниции, прокладывая тропу.

Мороз щипал лицо. Глаза непроизвольно закрывались в тщетной попытке спрятаться от холода. Мы сгибались под мощными порывами бури. Свинцовое небо нависало так низко, словно хотело раздавить нас. Ветер пробирал до костей.

— Это безумие! — крикнула мама.

Правило номер восемь

Не забывайте, что жизнь отделяет от смерти тончайшая нить.

Один неверный шаг — и нет человека.

Первый труп

Вот тогда мы и увидели первый труп. Беспорядочная груда пестрых шарфов и спутанных волос на фоне снежных сугробов не оставляла простора воображению. Мы сразу поняли, кто это.

— Гадалка! — недоверчиво произнесла тетя Шарлотта.

Бедняжка лежала в такой неестественной позе, что ни у кого не возникло ни малейших сомнений в насильственной смерти. Хватило одного мгновения, чтобы эта картина намертво отпечаталась в сознании. Мы никогда не забудем эту сцену.

Невозможно забыть своего первого мертвеца. Моим, конечно же, был папа.

Когда я нашла папу, теплившиеся в его теле остатки жизни казались мне невероятно драгоценными, и я обращалась с ним с величайшей осторожностью. По мере того как жизнь покидала тело, голова у меня на коленях становилась не легче, а тяжелее. Понимая, что это бессмысленно, я все равно продолжала поддерживать хрупкую стеклянную оболочку, которую нужно сберечь любой ценой. Даже когда от папиного лица осталась лишь бесстрастная маска, не выражающая никаких мыслей и чувств, я обнимала его, словно новорожденного, у которого вся жизнь впереди.

Эта женщина такой чести не удостоилась.

При виде импровизированной могилы, занесенной снегом, мне стало плохо. Глядя на жалкие останки, я не чувствовала стыда — только отвращение к тому, что сделали с этой бедной, ни в чем не повинной старухой.

Тело лежало под неестественным углом, будто сломанная кукла, голова повернута вниз и вбок, ноги расставлены. Пряди черных русалочьих волос разметались по снегу. Если бы не печать смерти, картина могла быть по-своему прекрасной. Выцветшие шелковые шарфы трепетали