Царь Скорбь - Джо Хилл

исправить, – устало вздохнула Донна и спрятала лицо в ладонях (брат казался настолько великолепным, что смотреть больно, а она снова расплакалась). – Все до дайма бы отдала, Ван, лишь бы исправить дело, но не получится. Не выйдет, даже за все деньги в мире.

– Верно. За все деньги в мире – не выйдет. Однако на свете есть богатства другого рода.

Присев на корточки, Ван взял Донну за руку, вложил ей в ладонь «песчаный доллар» и сомкнул ее пальцы в кулак.

– Не настоящий он, – всхлипнула Донна. – Это же просто сон.

– Не просто, не просто, – заверил ее брат. – Вот погоди, проснешься, увидишь этот «песчаный доллар» в руке и сразу поймешь: исправить дело еще не поздно.

С этими словами он наклонился вперед, а Донна прикрыла глаза, и брат поцеловал ее в щеку.

Открыв глаза, она обнаружила, что лежит в койке, над головой изжелта-серый натяжной потолок, нога ее подтянута множеством резиновых лент к стойке из нержавейки, а пальцы правой руки крепко сжаты в кулак. Словно бы чувствуя кожей жесткие края округлого панциря, Донна долгое время не хотела разжимать пальцев, так как, разжав ладонь и увидев, что внутри пусто, сразу поймет: исправлять сделанное поздно… а еще боялась расплакаться – казалось, стоит только завестись, дать себе волю, слезам не будет конца.

20

В часы посещений с Гвен сидели по очереди. По понедельникам Тана дежурила возле нее с утра до обеда, а Элли с обеда до вечера. Сменяясь, Тана с Элли отправились перекусить в больничный кафетерий. Когда настала пора разойтись – путь Элли вел к лифтам, а Тане требовалось на автостоянку, – Тана крепко сжала в ладони руку Элли, а Элли повернулась к ней, чтоб легонько поцеловать ее в щеку, и обе стукнулись лбами. Рассмеявшись, Элли потерла ушибленное место, чмокнула Тану в лоб. Вроде бы ничего особенного (Тана, похоже, даже ничего не заметила), однако, пока Элли шла к лифтам и поднималась наверх, переживала из-за собственной неуклюжести.

Гвен разместили в тихой угловой палате на третьем этаже. Ну, как сказать, в тихой… по большей части да, только этажом выше располагалось родильное отделение, и оттуда порой доносились вопли младенцев – тоненькие, точно козленок блеет, однако Элли их чаще всего просто не замечала.

В сознание Гвен приходила не часто. Прежде всего, она потеряла часть левого легкого и больше галлона крови. Легкое ей подлатали, накачали воздухом, трахеотомический разрез в горле зашили, а поверх наложили толстый слой марли, удерживаемый белым пластиковым браслетом вроде кабельной стяжки. Кроме того, одна из пуль, зацепив таз, раздробила бедро. Кость, конечно, придется заменить искусственной, но позже. Еще одна пуля, угодившая в брюшину, пробила тело навылет, а по пути рассекла какой-то «карман» – Элли он представлялся чем-то наподобие сумки, в которой мамы-кенгуру носят детенышей. Как выяснилось, эта-то, последняя, вроде бы самая незначительная рана, вполне могла оказаться для Гвен смертельной. Из-за нее Гвен и держали на внутривенных инъекциях антибиотиков, боролись с инфекцией, коренящейся в «кармане», то есть в прямокишечно-маточном углублении, а оттуда попавшей в кровь. Тело Гвен постоянно оставалось холодным, однако потела она, точно сразу после хорошей пробежки по летней жаре. Дежуря у ее койки, Элли то и дело промокала ей влажной салфеткой губы и лоб. Порой Гвен открывала глаза, глядела на нее – глядела, но не узнавала. Случалось, в такие минуты ее глаза стекленели от ужаса.

А как-то раз Гвен, приподняв веки, хрипло, с присвистом зашептала:

– Мамочки… Ох… ох… ох, мамочки…

– Ага, – согласилась Элли. – Ох, мамочки… Ну и месяц выдался, а?

Гвен закрыла глаза и заплакала. При виде ее слез Элли охватило жуткое беспокойство: казалось, она чего-то не поняла. Но вскоре Гвен вновь задремала, несмотря на вопли парочки новорожденных над головой.

Придя к ней и усевшись на стул возле койки, Элли всякий раз рассказывала Гвен обо всех новостях – неважно, в сознании она или нет.

– По-моему, Колин заговорил, – однажды сообщила ей Элли, – однако, вполне возможно, не выживет. Ему пробило одну из камер сердца. Я думала, это верная смерть, но, видимо, ошибалась. Его на специальных машинах, на электронике для поддержания жизни держат. Ну да, еще бы, как же Колину без электроники жить! Осталось только череп ему вскрыть да подключить его к интернету!

Как-то она рассказала вот что:

– Тане звонили из полиции, спрашивали, готова ли она официально принять тело матери, а Тана ответила: хотят – пускай на свалку медицинских отходов везут, ей все равно. Стойкая она, Тана. Совсем как Донна, наверное… только, понимаешь, приглядывает за окружающими, а не глядит на них сверху вниз.

Еще как-то раз она поведала Гвен, что новенького насчет Донны:

– Ее вчера выписали, только я с ней не виделась. Звонит – не отвечаю. И оповещения об эсэмэсках от нее отключила. Плевать, что она там пишет. Она же спаивала меня постоянно, потому что ей беспомощность моя была в радость. Увижу ее – с вероятностью восемьдесят процентов швырну в нее чем-нибудь. Ладно, не восемьдесят. Пятьдесят. Ну, пускай десять. O’кей, с вероятностью сто процентов просто распла́чусь, но разговаривать со мной ей не позволю.

– У Робина в полиции целых три раза показания брали, – рассказала Элли Гвен однажды после обеда. – Нет, не из-за неувязок каких-нибудь – просто понравился им говор на британский манер. С каждым разом все больше копов собиралось послушать. Наверное, британский акцент – что-то вроде супергеройского дара. Говоришь и всем вокруг кажешься умнее обычных людей. Я боялась, как бы мэнские копы не начали ему хамить из-за его эксцентричности, но жизнь полна неожиданностей.

А еще как-то раз она шепнула Гвен на ухо:

– Я подружилась с Таной.

Но чаще всего Элли разговаривала с ней об их плане, о Пасхе, о Царе Скорби.

– Не представляю, что делать, – сетовала она. – Все мы в полной растерянности. Полицейские же забрали все как вещественные доказательства. И власяницу. И зеркальце. Все у них. И без тебя нам никак. Скажи, как нам быть? Поправляйся скорее – уж вместе-то мы обязательно что-нибудь да придумаем. Сообразим, как Пасху отсрочить.

Увы, Гвен спала и спала.

После того неловкого, ненамеренного поцелуя Элли, против обыкновения, не стала излагать Гвен последние новости. В тот день она просто сидела возле ее койки, время от времени промокала влажной салфеткой лоб Гвен и тревожилась. Но вдруг ей подумалось: «Ну и что, что из этого? Еще немного, и Гвен умрет, и ее смерть станет для меня поводом снова взяться за выпивку, и Тана