Царь Скорбь - Джо Хилл

– А зачем нам призывать любого из них без нее? – не понял Робин.

– Ну, скажем, вырубится она наглухо. Тогда ничего не поделаешь. Я эту ее рану отсюда чую. Гадость какая-то у нее внутри.

– Гвен вовсе не умирает, – отрезала Элли.

Донна уставилась на нее, приподняв брови.

– Вовсе не умирает, – повторила Элли со слезой в голосе.

– Так, может, оно и к лучшему, – заметила Донна. – Что умирает.

Как Элли захотелось врезать ей по зубам, заткнуть кулаком ее большущий идиотский хлебальник!

– Еще бы! Уж ты-то точно надеялась, что она умрет еще месяц назад. И сегодня, похоже, ждешь не дождешься случая свернуть ей шею.

Однако Донна даже бровью не повела.

– Колин, – начала она, – говорил, что привести к нам кого-то из Долгой Тьмы проще, если сам уже на мосту между жизнью и смертью. Она – лучший наш шанс вытащить сюда Артура, и не только потому, что они друг в дружке души не чаяли. Она же его может встретить на полпути. Потому что сама при смерти.

Ненадолго умолкнув, Донна прижала к животу сумку.

– Да, верно, месяц назад я согласилась, что с ней надо покончить. Колин меня обманул, воспользовался мной, настроил против нее… но я сама это дело ему облегчила. Разозлилась уж очень. Она же меня, можно сказать, в нелюди записала за то, что я натравила Царя Скорбь на «Блэк Крикет». В нелюди ничем не лучше самых отъявленных сволочей из тех, кого мы уничтожили. И права была абсолютно. А я стерпеть не смогла, что еще хоть кто-нибудь видит, какая я гадина. Ну и решила: либо она, либо я.

Тут она снова на минутку задумалась.

– Ладно. Сделанного не воротишь. Исправить, что натворила, я не могу и на прощение не рассчитываю.

– Однако ты здесь, с нами, – заметил Робин.

– Однако я здесь.

– Отчего же?

– Потому что… нет, не из-за себя самой. Из-за Гвен. И из-за Элли. И из-за всех, кто останется жив, если мы срубим башку Царю Скорби, – ответила Донна, остановив взгляд на Робине. Такого тусклого, тупого равнодушия в ее зеленых глазах Элли не видела еще никогда. – А как насчет тебя, Феллоуз? Зачем здесь ты, я себе даже вообразить не могу. Уж ты-то свободно можешь взять да свалить.

– Однажды я взял да свалил от Артура Оукса, – пояснил Робин. – Или, точнее сказать, позволил ему взять да свалить от меня. Хотя уже тогда понимал, что совершаю ошибку. И больше не оставлю друзей никогда. А вы все мне подруги.

– Думаешь? – усомнилась Донна. – Что, даже я?

– Знаю, Донна Макбрайд, знаю: ты давным-давно убедила себя, будто никому не внушаешь симпатий, но, глядя в твое лицо, я вижу то же самое, что и твой брат. Неукротимость. Всепоглощающее стремление защищать тех, кто тебе небезразличен. И ни малейшего интереса к еще чьей-то любви. Безукоризненное инь для ян Вана. Любя одного из вас, нельзя не любить и другого: ведь вместе вы составляете единое целое.

– А как же ты, Тана? Тебе-то оставаться с н-нами совсем ни к чему, – спросила Элли, сама ужаснувшись нахлынувшим чувствам: вон, даже голос дрожит.

Услышав ее запинку, Тана заулыбалась.

– Вот эта вот дамочка в кресле стояла за меня горой двадцать с хвостиком лет, – кивнув на Гвен, пояснила Тана. – Меняла моему сыну подгузники, слезы ему утирала, пока я не протрезвею. И мне, бывало, слезы утирала тоже. Все вы перевернули собственную жизнь вверх дном только затем, чтобы спасти мою. Ну… ладно, чтоб выручить Артура. Но выгода-то со всего этого досталась мне, и я с самого начала сообразила, что счет когда-нибудь – не сегодня, так завтра – получу. И вот оно. Пора оплачивать чек. Ну а сама-то ты что? Знаешь, вот ты через часок из библиотеки этой уйдешь, и… и возвращаться тебе сюда, в общем, незачем.

– Есть зачем, – возразила Донна. – Еще как есть: у нее же зеркальце с рубищем. Но вот потом… потом ей, наверное, здесь оставаться не надо. Мне лично трудновато понять, каким манером бабы сумеют управиться с тварью, оказавшейся не по зубам штурмовым вертолетам и «Эф-шестнадцатым». А ты, Элли, можешь попробовать еще разок, сама, этак через месяц, когда он совсем без сил. Застав его крохотным, будто котенок, и, будто котенок, беспомощным.

– Настолько крохотным и беспомощным он не становится никогда, а вы не смейте меня выставлять, – с дрожью в голосе отрезала Элли.

Донна с Таной переглянулись, и Элли, поняв, что у них на уме, вскочила на ноги, выставила перед собой сжатые кулачки:

– Я серьезно! И все ваши мысли вижу насквозь. Не смейте. Даже думать забудьте.

– Однако же почему? – удивился Робин. – Они совершенно правы. Ты вполне можешь принести нам все нужное для ночного дела, а после – ступай. Ступай и будь готова к новому бою, если мы оплошаем.

– Как там на этих собраниях АА говорится? «Господи, дай нам сил сделать следующий верный шаг», так?

Тана кивнула.

– Вот это и есть следующий верный шаг. Я с вами. На все сто процентов.

– Сто-то их сто, – заметила Донна, – только сама ты на шестьдесят процентов дуры кусок, на двадцать пять процентов чирей в заднице, на десять процентов липовая статистика и этак процентов на пять очаровашка. Сядь, не маячь тощим задом, да дыши пореже, а то гипервентиляция – штука такая: раз, и с копыт.

Элли послушно села. А когда Донна взяла ее за руку, не стала протестовать.

* * *

Уходя незадолго до четырех, Элли затворила за собой дверь и погасила свет в зале для совещаний. Все прочие остались сидеть кучкой в негромко жужжащей тьме. Спящая Гвен легонько похрапывала, и Тана чуяла, как от нее веет кровью. Дурной, нездоровой кровью, отдающей медью и чем-то тухлым. Около половины пятого сын прислал ей эсэмэску:

«Заглянул до дому. Где тебя носит, женщина? Я жареную курицу привез. В ночь мне на дежурство».

«Мне нынче ночью самой пару пожаров погасить надо, – ответила Тана. – Курицу ешь сам. Только мне ножку оставь. Сам знаешь, я ножки смачные люблю».

«Фу, гадость, сколько раз тебе говорил: о своей половой жизни мне не пиши, черт возьми!»

За этим следовал эмодзи с хохочущей рожицей.

Тана надолго задумалась, что бы такое ответить, и наконец ответила тремя сердечками, потому как для некоторых переживаний, для глубоких чувств, слова, видимо, не подходят вообще.

За пару минут до семи вечера она вдруг заметила, что Гвен пристально смотрит