Ищи дурака - Харлан Кобен

Он взял на себя уход за умирающей матерью. Ей осталось совсем недолго.

Меня не волнуют ни Тед Грейсон, ни его умирающая лживая мамаша. Чтобы выразить свои чувства, я набираю: «Как трогательно. Щас расплачусь» – и завершаю свою реплику рыдающим смайликом, но не нажимаю «Отправить», а вместо этого стираю все в неожиданном приступе зрелости и набираю все заново:

Если у него есть какая-то улика, почему он не сказал мне об этом вчера?

Я задал такой же вопрос.

И что?

Его ответ:

На нее можно посмотреть только у него дома. Не в офисе.

Я снова строю гримаску. Потом смотрю на Генри. Он тоже хмурится, копируя мое выражение. Я смотрю на него и говорю:

– Нормально, да?

Генри заливается хохотом.

Телефон тренькает. Очередное сообщение от Артура.

Так ты подъедешь к нему или нет?

Я набираю ответ:

Передай, что я буду ровно в шесть.

Это вранье. Незачем давать ему время подготовиться.

Я действую очень быстро. Надеюсь, Молли проснулась. Увы, нет. Приходится мне ее разбудить. Очень нежно. Как Генри. Молли стонет, но все понимает. Я аккуратно кладу Генри ей на грудь, принимаю душ и одеваюсь. Потом на метро отправляюсь на паром до Стейтен-Айленда.

К восьми утра я на Стейтен-Айленде разглядываю дом, в котором выросло это чудовище, Тед Грейсон. Дом можно было бы тактично назвать обшарпанным, но на самом деле выглядит он так, как будто активно облезает, а то и вовсе вот-вот развалится. Вид у дома какой-то до странности кособокий, как будто его нарисовал дошкольник. Все окна задернуты шторами, кроме одного, верхнего правого, которое заколочено. Перед всеми соседскими домами весело зеленеют лужайки, такие ухоженные, что хоть сейчас турнир по гольфу устраивай. Но только не перед домом Грейсонов. У них на участке пышно разросся бурьян высотой в человеческий рост. Я сказал бы, что в асфальте кое-где виднеются трещины, но куда справедливее будет сказать, что это в трещинах кое-где виднеется асфальт.

Я с опаской подхожу к двери, пытаясь вспомнить, когда в последний раз делал прививку от столбняка, и пытаюсь найти дверной звонок. Такового не обнаруживается. Когда я стучу, осторожничая, чтобы не ободрать костяшки пальцев и не посадить занозу, на землю дождем осыпаются пласты старой краски. Жду. Никто не открывает. Снова стучу, и голос, принадлежащий Теду Грейсону, отзывается:

– Минуту!

Когда он открывает дверь, я снова с удивлением, если не с удовольствием отмечаю, как ужасно Грейсон выглядит. Он тяжело дышит, как будто только вернулся с пробежки. На Грейсоне резиновые перчатки, а в руке он держит белый полиэтиленовый пакет. До меня доносится запах чего-то человеческого и одновременно тошнотворного.

– Ты хотел что-то мне показать? – бросаю я.

– Думал, ты подъедешь ровно к шести.

Я ничего не отвечаю.

– Я должен был догадаться, когда услышал «ровно», – со вздохом говорит Тед. Потом отодвигается в сторону. – Я помогаю маме одеться. Тебе придется немного подождать.

И тут как по команде до меня доносится дребезжащий старческий голос:

– Тед?

– Уже иду, мам.

Он делает мне знак проходить. Не знаю, как быть. Заходить в эту развалюху меня совершенно не тянет. Я мог бы подождать снаружи, на свежем воздухе, но за годы работы в полиции усвоил, что, когда подозреваемый приглашает тебя в свое жилище, стоит принять приглашение, если только у тебя нет оснований подозревать серьезную опасность. Дом может рассказать о человеке очень многое. Это и обстановка, в которой человек живет, и его предпочтения, и его характер. Никогда не знаешь, что он может невольно о себе выдать.

Так что я захожу.

И из крошечной прихожей сразу попадаю в гостиную. Диван разложен. Судя по всему, Тед сегодня на нем ночевал. Спальное место занимает все невеликое пространство, так что я остаюсь стоять – не то чтобы, впрочем, мне очень хотелось присесть на засаленную мебель. В углу громоздкий старомодный телевизор с двумя антеннами. Лампочки в люстре желтого оттенка, так что все в комнате выглядит болезненно-желтушным. По стенам развешены выцветшие фотографии в захватанных рамках. Я принимаюсь их разглядывать. На большинстве запечатлено семейство из четырех человек: мама, папа и два мальчика. Одна фотография сделана во дворе, когда лужайка перед домом куда больше походила на соседские, другая – в этой самой комнате, на фоне этого самого телевизора. Отец, насколько мне известно, умер много лет назад. Я припоминаю, что у Теда Грейсона был брат по имени Натан. За некоторое время до убийства он перебрался в Лос-Анджелес. Не помню, чтобы после ареста Теда он приехал поддержать брата. Остается мать, Патрисия. Я видел ее на суде, хотя здесь, на снимке, она моложе.

Слышу журчание, потом кто-то несколько раз спускает воду в туалете. Два человека – судя по всему, Тед и его мать – приглушенно о чем-то переговариваются. Его голос звучит заботливо, ласково, успокаивающе. Ее – расстроенно, растерянно, испуганно. Мне тут не нравится. Темно, мрачно и пахнет дезинфектантом и смертью. Этот запах, хотя и напоминает запах от подгузников Генри, вызывает у меня совершенно противоположные эмоции.

Запахи человеческих экскрементов как отражение жизненного цикла.

Мне вдруг становится трудно дышать.

Дверь, ведущая в спальню, открывается, и оттуда, шаркая, выходит Тед Грейсон. Глаза у него покрасневшие. Я не знаю почему. Мне плевать.

– Она умирает, – говорит он мне.

Я ничего не отвечаю.

– Я просил ненадолго отпустить меня из тюрьмы. Всего на день или на два. Чтобы я мог с ней попрощаться. Знаешь, что мне ответили?

Я ничего не говорю.

– Они ответили, что, возможно, меня отпустят к ней на похороны. – Он качает головой, как будто сам не верит своим словам. – До чего же странная система, правда? На похороны отпустить тебя они могут, а дать попрощаться с близким человеком, пока тот еще жив и способен тебя услышать, получить какое-то утешение и, возможно, найти мир в своей душе, – это нет, это чересчур.

Грейсон смотрит на меня с таким видом, как будто ожидает, что я с ним соглашусь.

– Мать Николь умерла четыре года назад, – говорю я ему. – Перед смертью она все звала свою погибшую дочь. Ничего более душераздирающего я в жизни своей не слышал.

Мы некоторое время молча смотрим друг на друга.

– Где обещанные доказательства, что ты ее не убивал? – спрашиваю я наконец.

– Скажи мне, Кирс, как можно доказать, что ты чего-то не делал?

– Ты это хотел мне сказать?

– Нет, – отвечает он. – Я вообще ничего не хотел тебе сказать.

Я отступаю на шаг назад:

– Я тебя не понимаю.

– Это моя мать хотела, – говорит Тед Грейсон. – Это ради нее